Над головами чья-то неизвестная рука махнула желтой книжкой в мягкой обложке.
— Дайте мне! — раздался чей-то голос.
Пассажиры затолкались, загудели.
На подъезде к городу опять со всех сторон слышался шепот о великом диссиденте Филиппенко, его книге, надоевшей царской власти, глупом национализме, вдохновленном «официальными» историками, не продающейся нефти, подступающей нищете и необходимости уже вздохнуть свободно, навести в стране порядок.
Анна и Андрей, обнявшись, доехали до города.
Транспорт не ходил. Денег на такси, конечно, не было. Они пошли пешком, держась за руки и болтая о невразумительных заумностях и о жутчайших глупостях; одни на темной улице. Им принадлежал опустевший тротуар и весь район, весь город, вся страна, весь мир: не только от Антарктики до Арктики, но и от первобытных времен до нынешней секунды. Не скованные рамками сегодняшнего дня, свободные от времени и места, наблюдающие старое с позиции древнейшего и новое с позиции грядущего, вне моды — разве только это мода XVIII века! — Анна и Андрей были счастливыми людьми. И будущее им принадлежало — молодым, влюбленным, знающим о прошлом.
— Ты спас мир, — сказала Анна полтора часа спустя, когда молодые люди наконец пришли к ее дому.
— Скажешь тоже.
— Нет, правда! Ты спас мир! Страну, по крайней мере. Люди уже начали роптать на царизм. А теперь, прочтя твою «альтернативную» историю, — она усмехнулась, — устроят революцию. Ты думал, что хочешь защитить диссертацию, но результат оказался значительно важнее!
— Позволю вам напомнить, — ответил Филиппенко, — милая сударыня, что этот наш царизм, свержение которого теперь мне предлагается возглавить, создан вашими усилиями!
— Частично! Только поначалу!
— Тем не менее!
— Тогда, чтобы загладить ошибку и признать победу сил добра, я приглашаю спасителя к себе…
Пятнадцать минут спустя они были одни в пустой (родители уехали на дачу) двухкомнатной квартире на первом этаже пятиэтажки. Уходя, Сарафанова забыла закрыть окна, и холодный ночной ветер гулял по комнате, надувая парусами шторы. Света не было: неделю назад страна перешла на режим экономии электричества.
— А между прочим, — сообщила Анна, когда они с Андреем сидели на диване, — мне как-то раз приснился вещий сон о том, что я нахожусь в объятиях великого историка. Сначала я подумала, что сон предсказывал научную карьеру, но теперь, как оказалось…
— Хм… В объятиях великого историка? Конкретного?
— О, нет! Конечно, нет! Абстрактного, да, полностью абстрактного и чисто символического!
— Да? Считай, что я поверил. Ну, а что насчет карьеры? Ты уже уволилась из школы?
Анна села.
— Мне дают пятые классы. Если подобрать родителей с оргтехникой и делать к каждому уроку по страничке материала всем ребятам, к концу года будут полноценные учебники — и к черту все эти снотворные пособия, написанные через пень-колоду! А в книге Миронова я недавно отыскала замечательные факты по повседневной жизни XIXвека! Знаешь, что мне стало ясно? Школьники воспримут только то, что интересно самому учителю. Ну, в общем… Я хочу поработать в школе еще один год.
— Вот как…
— Ты, наверно, это не приветствуешь?
— Зачем же? С училками я еще не целовался…– С этими словами они прильнули друг к другу. — Я отвлеку тебя от мыслей об истории.
— Попробуй!
— Сделаем вот так. О чем ты сейчас думаешь?
— О древних египтянах! В смысле, что они носами целовались, а не ртами!
— Хм. А если так?
— Про Влада Цепеша, валашского царя XV века!
— Да ладно! Что уж сразу же про Влада-то? Ведь я не кусаюсь. Ну, а вот так?
— Про Помпадуршу!
— Как она бокалы заказала в форме своих грудей?
— Точно!
— Вот блин! Ну, ладно. А теперь о чем ты думаешь?
— Мне пришел на память эпизод из самого новейшего периода. Ты помнишь, Путин как-то раз в живот… хи-хи… мальчишку… хи-хи-хи… а журналисты…
— Анна! Прекрати сейчас же думать об истории! Так, все, меняю диспозицию!
— Ого! А знаешь, вот у императора Тиберия как раз имелись мальчики… М-м… которые… угу… ныряли вместе и с ним и это…. это самое… Андрей! О чем я говорила?
Глава 38
— Это что такое⁈ — прошептал Борис.
— Какой ужас! — воскликнула его спутница.
— Как это понимать? — возмутилась вторая.
— Глазам не верю!
— До чего мы докатились!
— Не думала, что этого доживу!
— Чертов царский режим!
— Тс-с! тише, девочки! Нам ни к чему раскрывать свои политические пристрастия раньше времени. Пойдемте отсюда! Не надо нам ничего!
— Как это не надо⁈
— А зачем мы сюда пришли⁈
— Мы идем на партийное заседание!
— А какое партийное заседание без ЭТОГО⁈
«Партийным заседанием» называлась сходка на квартире одной из новых Бориных знакомых, чьи родители уехали в санаторий. Партии как таковой не существовало, но приятелям Новгородцева нравилось использовать именно это слово для обозначения своей недовольной режимом компании: в нем звучало что-то ленинское, революционное, освещенное веками классовой борьбы. Теперь в объединившийся вокруг Бориса клуб входили не только одногруппники и однокурсники: историков в «партии» было меньшинство. В нее приходили не по специальности, а по зову души.
Что касается описанного разговора, то он происходил в продуктовом магазине. Вождь со своими последовательницами рассматривали алкогольный отдел. Любимые напитки подорожали в полтора раза по сравнению со вчерашней ценой. Инфляция, вызванная экономической катастрофой, превращалась из ползучей в галопирующую. Новые царские банкноты — «димочки», как их прозвали по аналогии со старыми российскими деньгами — с каждым днем стоили все меньше и меньше. После того, как в казну перестала поступать валюта, а стратегические запасы были растрачены на переиначивание и переименование всего и вся, печатный станок, похоже, не выключался ни днем, ни ночью, выпуская ничем не обеспеченные рубли.
Вместе с ценами росло и недовольство народа. В авангарде недовольных шли рассерженные молодые люди, такие, как Борис и его товарищи. Ни одно из заседаний подпольной группы борцов за справедливость не обходилось без выпивки. Теперь же, когда цена за бутылку сравнялась с месячной стипендией, впору было подниматься на баррикады.
— Сатрапы! — выкрикнула подруга.
— Довели народ! — присоединилась вторая.
Боря, как мог, успокаивал своих соратниц. К слову, они были не только соратницами, но и поклонницами: в качестве вождя подпольной партии Новгородцев, сам того не желая, похитил несколько женских сердец. К сожалению, ни одна из их обладательниц не могла сравниться с Анной, оставившей в душе неизгладимый след. По популярности среди партийных девушек Борис мог сравниться разве что с политзаключенным Филиппенко.
— Ну какое же заседание без выпивки⁈ — канючили девушки. — Мы, что, зря сюда пришли⁈
В итоге Новгородцев все-таки согласился купить им две бутылки самого дешевого — вернее, наименее дорогого — пива. «Надо снова попросить маму поставить квас, — подумал он, подсчитывая расходы по пути на „тайную квартиру“. — А потом послушаться папиного совета и преобразовать его в бражку. Пора переходить на натуральное хозяйство!»
На «тайной квартире» было не протолкнуться. Пахло пивом, табаком, сухарями и вяленой репой, пришедшей на смену жирной американской отраве из «чёртова яблока». Ввиду того, что электричества не было, и единственным источником света служили несколько карманных фонариков, собрание недовольных выглядело еще более многочисленным и устрашающим. Люди сидели на диване, на полу, на подоконнике. Желтая книга в мягкой обложке переходила из рук в руки. Боря уже прочитал ее. Партийцы не сомневались, что автор труда — самый знаменитый политзаключенный страны, борец с несправедливым царским режимом. Новгородцев соглашался — на словах. В то, что лжеисторик смог создать такой академичный, такой выверенный, такой фундированный источниками и подтвержденный исследованиями труд, он поверить, конечно же, не мог. Но на обложке стояло имя автора: «А. Филиппенко»!
— Принес? — спросили первым делом.
Борис предъявил партийцам бутылки с пивом.
— На большее не хватило.
— Приехали!
— Докатились!
К двум бутылкам потянулись два десятка рук.
— Удивительно! — воскликнула девушка с подоконника, отложив брошюрку о Петре и перенаправив свет фонарика на потолок. — Так сложно пишет, и при этом так интересно читать! Я просто не могу оторваться! Все эти «модернизации», «историографии», «методологии», «эпистемы», архивные шифры, ссылки, отсылки-пересылки… Казалось бы, такая нудятина, а так увлекает!
— Вот что значит настоящая контркультура! — крикнул кто-то.
— Справедливое освещение актуальных проблем!
— Революционная правда!
— И без государственной цензуры! Не то, что передачи в дальногляде!
Компания на все лады хвалила книгу Филиппенко. Они восхищались и новаторством, и смелостью, и приведением новых необычных фактов. Чего стоила хотя бы новость о том, что от Петровской эпохи до нас дошло множество других, помимо письма от Прошки к Софье, документов! И самое главное: приводил в восхищение факт того, каким образом идеолог прогрессивной молодежи смог написать, а главное, издать такое произведение, сидя в тюрьме! Желтенькую книжку рвали друг у друга из рук, зачитывали вслух параграфы, обсуждали, восторгались, обменивались мнениями. Юным бунтарям казалось, что брошюрка, написанная сухим научным языком, открывает для них завесу волшебной тайны, впускает в царство истины, позволяет вырваться из рутины, приобщиться к чему-то неведомому, далекому, но настоящему — такому, ради чего стоит жить и умереть.
Борису передалось всеобщее воодушевление. На правах вождя он брал книгу из рук других, выбирал оттуда отрывки для зачитывания вслух, комментировал научные термины, давал по мере сил историографические обзоры. Соратники (особенно соратницы) слушали, раскрыв рот. "Выходит, этот Филиппенко не такой уж и прохиндей! — подумал Новгродцев. — Взялся-таки за ум! И зачем он столько времени скрывал, что так блестяще владеет навыками настоящего исторического исследования⁈'