уда. Авлу Агерию предстоит подождать: некоторые заняли очередь в суд еще с ночи.
Воспользуемся тем, что наш истец ждет очереди. Первое дело началось разбирательством. Собственник виноградника искал вознаграждения за ущерб: ответчик самовольно вырубил 18 виноградных лоз. Дело простое и ясное. Но, увы, истец проиграл его: он по ошибке назвал поврежденные объекты лозами, а по старинной формуле надо было сказать «деревья»… Огорченный истец не мог передать дело в высший суд — у римлян не существовало обжалования решения в высшем суде, как у нас. Но можно было обжаловать приговор (решение) суда перед вторым претором, и тот имел право приостановить или отменить решение своего коллеги (так называемая интерцессия). Претор, вынесший решение, мог сам его пересмотреть и отменить (считать процесс «как бы не бывшим»), но это бывало редко.
Второе дело, несомненно, вызовет у нас интерес. Шел спор о земле. Истец и ответчик принесли с собой большую глыбу дерна — полагалось обязательно представить суду предмет спора хотя бы символически (кусок дерна вместо поля, голову скота вместо стада, черепицу вместо дома и т. д.). Истец, загорелый и плотный земледелец; держал в руке соломинку (она заменяла копье!). Он коснулся соломинкой глыбы земли и произнес формулу: «Я утверждаю, что по праву квиритов ответчик — человек мой. Как я сказал, так он и произвел захват». Претор молча взглянул на ответчика — тоже скромного земледельца. Если тот промолчит, то это значит признание иска. Но ответчик выступил вперед, также коснулся тростинкой земли и произнес ту же заученную формулу. Тогда претор объявил свое решение тоже торжественной формулой: «Октавий да будет судьею. Если окажется, что прав истец, то ответчика, обвини, если не окажется, оправдай!» Эти слова означали, что претор признал дело заслуживающим рассмотрения и направлял ого судье. Этим заканчивалась первая стадия рассмотрения дела — решение по праву, то есть не входя в суть спора (претор не опрашивал свидетелей, не проверял доказательств). Легко видеть, что решение претора содержало три части: назначение судьи, претензию истца и поручение претора судье.
Наступила очередь Авла Агерия. Ответчик Нумерий Негидий находился на месте. Он не признал иск. И это дело претор направил судье Октавию словами знакомой уже нам формулы.
Теперь крестьяне, спорившие о земле, и наши знакомцы Авл Агерий и Нумерий Негидий должны по согласию выбрать день явки к судье Октавию. Этот день должен быть не позже, чем через 18 месяцев. Судья Октавий должен рассмотреть и решить дело уже не по праву, а по существу. Мы не последуем за сторонами к Октавию; будем надеяться, что Авл Агерий выиграет дело.
Раб Стих, о котором шел спор, считался вещью, как и любая другая вещь мáнципи. Римский суд не признавал в рабе человека. Раб не имел собственности, не пользовался защитой суда. Свидетельские показания раба по уголовному делу обязательно требовали пытки (показания давало истязуемое тело раба, а не его душа — ее раб не имел!).
Римское право было гибким и послушным рычагом рабовладельческого государства. Оно обеспечивало власть рабовладельцев в течение более чем тысячелетней истории Римской державы. А когда подточенная глубочайшим кризисом рабовладельческого строя Римская империя рухнула под ударами «варваров», история уготовила римскому праву видную роль в феодальную эпоху и еще более выдающееся место в капиталистическом обществе.
Ныне существует и крепнет с каждым днем мировая система социализма. Капитализм — обреченный строй, и он идет к концу. Окончательная гибель капитализма приведет к тому, что древнее римское право станет достоянием истории. Но и тогда историки и юристы будут изучать труды юристов древнего Рима.
Римский портрет
Можно много знать о древнем Риме, можно подробно изучить его историю, можно помнить назубок даты больших сражений и имена великих полководцев. Можно выучить наизусть стихи прославленных римских поэтов, но ничто не даст такого ощущения близости к людям тех далеких поколений, как их портреты, сделанные современниками.
За несколько столетий римские художники создали великое множество портретов. Они чрезвычайно разнообразны, эти мраморные бюсты и статуи, то холодные и строгие, подобно идеально прекрасным изваяниям древней Греции, то, наоборот, выполненные с сухой и беспощадной правдивостью.
Римлянин был человеком трезвым и практическим. Он с удовольствием смотрел на греческие статуи, сотнями привозившиеся из захваченной римлянами Эллады, с интересом разглядывал картины греческих художников. Но в эпоху Республики искусство портрета оставалось римским в своей основе. Заказчик хотел в своем портрете узнать самого себя, каким он был на самом деле. Такой портрет оставался в наследство детям и внукам, на него можно было показать: «Вот каким был твой отец».
Греческие скульптуры, в которых художники хотели показать не столько какого-то определенного человека, сколько идеальную личность, были далеки римлянам, жившим в мире, куда менее поэтическом, чем греки. Греческий портрет ставил целью прославление героя, римский — со всей точностью изображал рядового гражданина.
Римский портрет на заре своего существования был еще очень далек от искусства. Не было ни художника, в современном смысле слова, ни позирующего ему заказчика. Все было гораздо проще.
При жизни человек не помышлял о портрете. Но подходила старость, человек умирал. Перед тем как похоронить покойного, родные приглашали мастера снять с него маску. На лицо накладывали воск. Он застывал, образовавшуюся форму заполняли глиной, и получался точный слепок лица умершего. А затем эту маску помещали в атриуме, в специальной нише, где уже находился длинный ряд масок давно и недавно похороненных родственников. Они были священной реликвией семьи. Во время праздников и различных процессий их вынимали из хранилищ. Когда кто-нибудь из членов рода умирал, все его предки, воплощенные в глиняных или восковых портретах, провожали его в последний путь.
Конечно, такая маска, точно повторявшая застывшие черты умершего, не может считаться произведением искусства. Искусство — это не холодная копия действительности, а живое ее подобие, согретое душевным волнением художника. Со временем римские мастера почувствовали это. Быть может, скучными показались им безжизненные слепки, или, увидев портреты работы иноземных мастеров, римляне поняли, что маски невыразительны и мертвы, но вскоре стали появляться первые, еще неуклюжие попытки оживить недвижные лица. На мертвых ликах мастер стал изображать улыбку. Затем маски были заменены каменными портретами. Однако и в этих портретах поначалу было больше документального сходства, нежели настоящего жизненного тепла.
На протяжении веков римский портрет менялся ничтожно мало. Простой и суровый стиль жизни республиканского Рима, прозаические и строгие нравы той поры не вдохновляли художника на создание произведений, способных вызывать волнение зрителей. Искусству Рима нужен был толчок, нужно было увидеть и по-настоящему узнать то искусство, которое уже давно подчинило своему влиянию берега Средиземного моря. Это было искусство Греции.
Нельзя сказать, чтобы римляне его не знали. Греческие колонии издавна существовали на Апеннинском полуострове, в них строились храмы, туда привозились статуи, картины, и греческое искусство было модным в Риме. Но все это были капли в море по сравнению с тем потоком ценностей, который хлынул в Рим после захвата Греции. По суше и по морю на крутобоких кораблях и на тяжелых скрипучих повозках прибывали в Рим ценнейшие создания греческих художников. В ящиках с соломой привозили хрупкие глиняные вазы с тончайшими росписями. Статуи из желтоватого пентелийского мрамора — творения лучших греческих скульпторов — украшали площади и дома римлян. Каждый полководец, побывавший в Греции, устраивал на Форуме своеобразную выставку награбленных произведений искусства.
Иметь дома греческую статую, картину, вазу стало признаком хорошего тона. Старались говорить по-гречески.
Диктаторы и полководцы хотели видеть себя изображенными наподобие греческих героев. Это не было просто модой. Такой человек хотел уподобиться богу, хотел, чтобы ему поклонялись. А кто лучше греков умел изображать богов, наделенных всеми чертами людей, и вместе с тем идеально прекрасных?
Так греческое искусство стало средством создания портрета, который мог удовлетворить новые требования. И недаром идеализирующее искусство греков было принято у власть имущих. Традиции же римского, строгого и сухого, портрета сохранились в более демократических слоях населения.
Для первых римских императоров искусство было могучим средством укрепления власти. В одном из залов Государственного Эрмитажа стоит мраморная статуя, напоминающая древнегреческие изваяния богов. Это статуя императора Октавиана Августа. Он сидит спокойно, чуть повернув направо голову. В руке его изображение богини победы Виктории (Нике у греков). Точно так же держала статую богини победы прославленная Афина Паллада, творение Фидия.
Мягкими складками плащ спускается с плеча императора и окутывает его колени. Тело его обнажено, и это опять-таки напоминает нам изваяния греческих богов. И только если пристально вглядеться в лицо этой величественной статуи, видно, как много в ней типично римского.
Сначала лицо покажется нам идеально прекрасным благодаря общему выражению величавого спокойствия. Но в лице этом свои неповторимые, свойственные лишь одному человеку черты.
Тонкий нос с горбинкой, чуть нависающий над сжатыми надменно губами, плоские щеки, широкий лоб, выражение холодной гордости рисует нам человека во всей его сложности, заставляет верить в то, что именно таким и был Август.
Император Август.
Мрамор. Государственный Эрмитаж. Римская работа начала I в. н. э. Август изваян в образе Юпитера. В правой его руке — изображение Виктории — богини победы.
Конечно, мы знаем, что поза, подобная позе Зевса, олимпийское величие, торжественность статуи были созданы скульптором в соответствии со вкусами времени и в угоду могущественному заказчику. Но ведь простой римлянин смотрел на статуи другими глазами. Живые черты императора сливались в его воображении с идеализированными чертами величественной статуи, которую можно было видеть куда чаще, чем самого Августа. И, конечно, такое искусство помогало убеждать простых и невежественных людей в «божественной сущности» императора.