«Рабочий и крестьянин, — говорил он, — вот, кто должен управлять жизнью и быть полновластным хозяином своего государства. Паны, купцы, попы и разные богатеи — это все наши враги».
Но красное войско куда-то отступило: рассказывают, шляхтичи наседают, недалеко уже они.
Деду Талашу не сидится в хате, но и от хаты отлучаться не приходится, тем более что и бабка Наста противится этому, не пускает деда ни в лес, ни на Припять: мало ли что может произойти в такое опасное, тревожное время! Но дед Талаш все-таки выбирается из хаты. В лес он не пойдет, вот только сходит на село да послушает, о чем толкуют люди, не разузнает ли чего нового.
Посреди деревни раскинулась небольшая возвышенная и несколько закругленная площадь. Поперек площади проходит еще одна уличка, немного меньше главной, что придает деревне форму креста, а на скрещении улиц стоит настоящий крест, высоко поднимаясь над соломенными крышами хат. Сюда и сходятся люди, чтобы потолковать о своих делах или просто провести свободную минутку.
Деду Талашу бросаются в глаза две фигуры: одна — Василь Бусыга и другая — сын пана Крулевского, того самого пана, у отца которого служил когда-то дед Талаш пастухом. На молодом Крулевском форма царского офицера. Вот только фуражек таких не носили царские офицеры: по фуражке его можно принять за офицера чужеземной армии. «Откуда появился этот шут гороховый? — подумал дед Талаш. — Одно время куда-то исчез, не видно было. А фуражка показывает, что он каким-то боком пристроился к белопольской армии».
Василь Бусыга был кандидатом на должность волостного старшины, но революция и все дальнейшие события отвели его кандидатуру.
По лицам Бусыги и Крулевского видит дед Талаш, что эти двое страшно довольны оборотом дела. Деду хочется узнать, о чем они беседуют с таким увлечением, что и не замечают его. Дед Талаш замедляет шаг, принимает вид глубоко задумавшегося человека, опускает глаза и не спеша идет своей дорогой, прислушиваясь к разговору пана Крулевского с Василем Бусыгой. До ушей деда долетают только отдельные слова и отрывки фраз, но и по ним можно догадаться, о чем идет беседа.
— Варвары, пся крев!
— Да уж, такие скоты!.. Теперь, может, будет порядок.
— Натурально… То есть, пане, Европа, культура!..
Когда дед Талаш поравнялся с ними, собеседники внезапно умолкли. Дед решил показать, что крайне удивлен этой «неожиданной встречей» и даже испуган. Сняв шапку, поклонился и сказал:
— День добрый!
Пан Крулевский, будучи не в силах скрыть свое хорошее настроение, шутливо спросил деда Талаша:
— Чей ты теперь подданный?
— А ничей, — ответил дед Талаш.
— Ну, через три часа будешь польским подданным.
— Польским?! — удивился дед, делая вид, будто ничего не понимает.
… С того конца улицы, откуда пришел дед Талаш, мчится во весь дух подросток лет шестнадцати. Это Панас, младший сын деда. От быстрого бега Панас запыхался.
— Батька! — еще издали кричит Панас. — Легионер забирает наше сено!
Голос, слова и самый вид Панаса больно кольнули деда Талаша. Ошеломленный, он оглянулся вокруг и круто повернул назад, забыв в этот момент и Василя Бусыгу, и пана Крулевского, и весь их разговор. Быстрыми шагами, почти бегом поспешил дед к своей хате. Старший сын деда, Максим, хмурый и озабоченный, подтвердил слова Панаса, хотя нужды в этом и не было: дедов стог сена возов на пять стоял недалеко от постройки на краю болота, от которого густой бородкой тянулся низкорослый кустарник. Возле стога стояли две запряженные парами санные подводы, и возле них суетились два легионера. Третий взобрался на стог и сбрасывал сверху сено. Добрая четверть стога была уже разобрана. Бабка Наста, набросив на плечи кожушок, стояла во дворе, ломала руки и голосила: чем же теперь кормить скотину?
Ничего не сказав, Талаш засунул за пояс топор (у деда была привычка, отлучаясь из дому, брать с собой топор) и пошел к своему стогу, где хозяйничали легионеры. За дедом, держась на некотором расстоянии, пошли его сыновья.
— Не связывайтесь с ними, — предостерегла деда бабка Наста, — а то еще убьют или арестуют!
Она осталась во дворе и со страхом наблюдала, что будет дальше. Как только дед Талаш приблизился к стогу, бабка Наста вновь начала голосить на весь двор. Она оплакивала стог, как покойника. Причитания ее доносились до болота, где стоял дедов стог, расплывались по всей улице, нарушая ее настороженную тишину. Люди выходили из хат, и весть о легионерах сразу же облетела деревню.
Подошел дед Талаш к стогу, низко поклонился легионерам, снял шапку. Но легионеры не обратили на него ни малейшего внимания и не ответили на дедово приветствие. Один легионер уминал сено в санях, другой подавал его охапками, а третий разбирал стог.
— Паночки, что вы робите? — испуганно заговорил дед Талаш. — Зачем забираете сено?.. Последнее оно! Чем же я скотину кормить стану?
— Ступай к дьяволу! — отозвался легионер из саней.
А другой, что сидел на стогу, нарочно сбросил на деда охапку сена, да так ловко, что сдвинул на затылок дедову шапку. Это очень развеселило легионеров, они расхохотались.
Дед Талаш терпеливо снес эту издевку. Больше того: он ухватил руками шинель легионера, подававшего сено, и опустился перед ним на колени:
— Паночки! Не забирайте последнее сено! У людей есть запас, а это мой последний стожок…
— Ступай к дьяволу, старый пес! — вскипел легионер и толкнул деда в грудь.
С ловкостью юноши вскочил дед Талаш. Глаза его засверкали страшной ненавистью.
— Собака! — загремел он голосом, полным гнева.
Топор молнией взвился в руках деда, блеснув холодным острым лезвием. Легионер, на которого замахнулся дед, побелел как полотно и метнулся в сторону, чтобы избежать удара.
— Опомнись, батька! — подскочил к деду Максим и схватил отца за руку.
Растерявшиеся легионеры на мгновение замерли. Они никак не ожидали такой резкой перемены в поведении деда.
— Бери его! Вяжи проклятого азиата! — первым опомнился легионер, стоявший в санях, и спрыгнул на землю.
Накинулись легионеры на деда Талаша и начали его пинать, стараясь свалить старого. Талаш выпрямился, расправил широкие плечи да так тряхнул ими, что легионеры отлетели от деда, как щепки. А один плюхнулся носом в снег.
— О, старый шайтан! — только пробормотал легионер, поднимая фуражку.
Не дожидаясь нового нападения и чувствуя, что дело принимает серьезный оборот, дед Талаш маханул в густой кустарник. В одно мгновение он исчез. Только тогда вспомнили легионеры, что они — солдаты, что у них есть оружие. Выстрелили несколько раз в том направлении, куда скрылся дед Талаш.
Начал сбегаться народ. Первыми прибежали Василь Бусыга и пан Крулевский.
— Сумасшедший, сумасшедший! — выражал сочувствие легионерам Бусыга.
— Большевик! — заключил пан Крулевский.
Забрали легионеры дедов стог, а оставшееся сено заставили Максима везти на своих санях.
«Вояки, чтоб вас нелегкая!» — подумал про себя дед Талаш, когда затихли выстрелы, а пули просвистели по сторонам и над головой, ударив с сухим треском по ветвям кустов и стволам деревьев. Перед глазами деда еще стояла, как живая, сцена его стычки с обидчиками, особенно тот момент, когда на него навалились легионеры, а он поразметал их, как ветер сухие листья. Это очень поднимало дух деда Талаша, укрепляло в нем чувство собственного достоинства. Однако он поспешно удалился в глубь леса, в болота, в самую чащу, и только тогда остановился и перевел дух, когда отошел довольно далеко и убедился, что погони за ним нет. На дедово счастье, повалил густой, спорый снег. Но что же делать дальше?
Выбрав затишное место, прислонился Талаш к старой ели под навесом тяжелых от снега ветвей, достал кожаный кисет, набил в трубку табаку, высек огонь, закурил. Попыхивает дед трубкой, выпуская клубочки дыма. Просачиваясь сквозь еловые ветки, дымки уходят в простор и тают в зимнем воздухе, а сам дед все думает и размышляет. Поразмыслив, приходит к выводу, что немного погорячился. Хорошо еще, что Максим удержал его, — было бы куда хуже, если бы он зарубил легионера. И неизвестно, что сталось бы с его сынами и бабкой Настой… Ох, гады! И нагнал же их черт на его голову! А как было иначе поступить с ними? Просил, молил, надеясь на их доброту, а они только издевались над ним, будто он и не человек. И, когда дед Талаш начал припоминать, как обошлись с ним легионеры, гнев с новой силой овладел им, и тогда он пожалел, что не раскроил черепа грабителям.
Все эти размышления приводили к одному вопросу, беспокоившему деда: как там дома? Что с его сынами и женкой? Что говорят о его поступке?
А пока дед Талаш, сидя под елью, предавался своим раздумьям, там, в селе, пан Крулевский подготовлял общественное мнение в пользу оккупантов. Он собрал вокруг себя зажиточных хозяев и начал с ними игру в панскую «демократичность». Василь Бусыга был его верным помощником. Если пан Крулевский выступал в качестве главного свата оккупантов, то Василю Бусыге отводилась роль панского подпевалы. Пан Крулевский считал себя знатоком психологии крестьян, старался изъясняться «по-народному». Настроение у него было приподнятое, и он почти захлебывался, когда говорил о панской культуре, о демократичности панов и шляхтичей, об их миссии быть щитом европейской культуры против «большевистской азиатчины». Только они, мол, обеспечат народу свободу и национальное равноправие.
Василь Бусыга пытался иллюстрировать панские тезисы о «дикости большевиков» примерами. Он распространялся о том, будто большевики притесняли простых людей, живших хоть мало-мальски зажиточно, забирали коней и коров, забирали кровью и по́том добытую землю и отдавали ее лодырям, не способным трудиться в поле. Вспомнили тут и деда Талаша и его «дикий» поступок и осудили его самым решительным образом. Недаром же на его квартире стоял красный командир!
А дед Талаш за это время обдумал план дальнейших действий. Он вышел из своей засады, прислушался, осмотрелся. В вершинах деревьев печально шумел ветер, колыхавший между ветвями тонкую белую сеть снежинок. Внизу было тихо и глухо. Откуда-то, левее деревни, доносились далекие выстрелы. А может, это только казалось деду Талашу. Еще постоял минутку и медленно направился в сторону своего дома. Шел дед Талаш неторопливо, выбирая глухие лесные тропинки, так хорошо ему знакомые, шел через болота, скрываясь среди оголенных кустов лозняка, остро вглядываясь в белую мглу снежного пуха. Шел с таким расчетом, чтобы попасть к своему двору в сумерки, когда можно остаться незамеченным.