С поразительной ясностью возникает перед ним Мартын Рыль, звучит в ушах его рассказ об освобождении из-под вражеского конвоя. Дед оглядывает своих конвоиров. Легионеры съежились от мороза, подняли воротники шинелей. Двое идут впереди. За ними дед Талаш, а третий, старший, плетется сзади. Дед ощупывает взглядом фигуры легионеров, мысленно взвешивает их физическую силу. Все трое кажутся ему щуплыми, слабосильными…
Вдруг словно что-то толкнуло деда Талаша. В одно мгновение он оборачивается и бросается на старшего легионера. Выхватывает у него карабин из рук и с такой силой бьет его прикладом по голове, что ложе карабина трескается пополам. Треск сломанного карабина и хруст черепа сливаются в один звук. Точно сраженный молнией, легионер падает на землю. Глухой предсмертный крик вырывается из его груди…
— Сюда! Ко мне, хлопцы! — пронзительно кричит дед Талаш. Размахивая карабином, он бросается на остальных легионеров. От неожиданности и испуга солдаты побросали оружие и пустились наутек в лес.
Подобрал дед карабины и сам бросился бежать.
Когда он немного успокоился и пришел в себя, первое, что ему вспомнилось и что потом долго не забывалось, был хруст расколотого им черепа легионера. Хруст этот несколько дней стоял у деда в ушах.
Василь Бусыга и его приятели с нетерпением ожидали первых донесений от своего «партизана» Савки Мильгуна. Но проходили дни, а Савка не показывался и не давал о себе знать. Это обстоятельство начинало беспокоить войта и наводить его на разные тревожные предположения. Беспокойство ощущали и приятели войта. Встречаясь, они непременно заводили разговор про Савку.
— Что-то не слыхать нашего Савки, — начинает войт и внимательно всматривается в глаза Бруя.
Бруй видит, что войту не терпится.
— Не слыхать, — подтверждает он.
— Не слыхать падлы! — подхватывает Бирка.
— Что бы это могло означать? — продолжает Василь: войту хочется все-таки установить причины молчания Савки.
— Дело, видишь ли, деликатное, — пускается в рассуждения Бруй. — Вы поставьте себя на его место — быстро тут ничего не сделаешь, Это не то что взял цеп и пошел молотить.
— Да и взявши цеп, сразу молотить не будешь, — вставляет слово Бирка.
— Савка, на мой взгляд, хорошо делает, что не спешит, — продолжает Бруй. — Тут, братки, надо умело подойти. Лучше повозиться, но сделать все гладко и аккуратно. Тяжелее всего — первые шаги. Немножко обождем.
Войт принимает объяснения Бруя и на некоторое время успокаивается. Но тревога все же шевелится в его сердце, и стоит ему остаться одному, чтобы эта тревога, усыпленная Бруем, пробудилась вновь.
Хотя у войта и были такие дружки-приятели, как Бруй и Бирка, и ему была обещана поддержка со стороны пана Крулевского, тем не менее он порой чувствовал свое одиночество и оторванность от общества. Чувство одиночества усугублялось еще и тем, что между ним и Авгиней, после того как он сделался войтом, все чаще возникали недоразумения.
Приближение весны и та тревога, что носилась в самом воздухе, все разговоры, связанные с надвигающимися грозными событиями, и та враждебная настороженность, с которой его всюду встречали, — все это выводило войта из равновесия, угнетало его. Под влиянием этих настроений Василь хотел уже изменить свое отношение к Авгине и попробовать помириться с ней. Он только ждал удобного случая, чтоб сделать это «политично», не роняя своего достоинства войта, мужа и мужчины вообще. Но тут произошло событие, еще более углубившее раскол между мужем и женой и окончательно оттолкнувшее Авгиню от Василя.
Однажды вечером проходил Василь по улице недалеко от хаты Талаша. С того времени, как Талаш ушел из дому и стал партизанить, хата деда приобрела какую-то власть над войтом, и он никогда не мог спокойно пройти мимо нее. Хата Талаша как бы насмехалась над войтом и его напрасными попытками поймать опасного повстанца. Разговоры и слухи о деде Талаше сеяли тревогу в сердце Василя Бусыги. Ему было крайне досадно, что он, войт, несмотря на все свои старания поймать старого Талаша, оставался, как говорят, с носом. Правда, теперь была надежда на Савку Мильгуна, но Савка что-то не давал о себе знать.
Василь притаился в укромном уголке, посматривал на хату Талаша и рассуждал. Тут пришла ему в голову мысль: не лучше было бы просто устроить здесь засаду? Может, поговорить об этом с паном Крулевским? Нет, надо подождать еще: а ну как явится Савка с хорошей новостью.
Вдруг видит Василь, — из двора деда Талаша выскользнула женская фигура. Женщина осторожно огляделась по сторонам и торопливо зашагала к селу, но пошла не улицей, а задворками. На дворе смеркалось, и узнать женщину было трудно. Василь заинтересовался, его охватило волнение. Он вышел из засады, не теряя женщины из виду. Прячась около домов, он пробирался следом за ней, не спуская глаз. На середине села Василь потерял ее. Как гончая, сбившаяся с заячьего следа, Василь засновал туда и сюда, а потом выбежал на улицу; женская фигура мелькнула впереди и в ту же минуту шмыгнула в ворота его собственного дома. Только теперь войт догадался, что это Авгиня, его жена. Пораженный, войт остолбенел: зачем она ходила туда? Какие у нее там дела? Рой мыслей закружился в голове Василя. А не ходила ли она на свидание с Мартыном Рылем? От этой мысли он покрылся испариной. Как же узнать правду? Зачем она ходила туда, зачем? И к кому ходила? К его заклятому врагу!..
Войт совсем растерялся. Бешеная злоба душила его. Он стремительно рванулся в свой двор, чтобы не дать опомниться обманщице-жене и захватить ее внезапно. Мрачный, разъяренный, со стиснутыми зубами и насупленными бровями, переступил он порог своей хаты.
У Авгини зоркие глаза: она заметила Василя, еще когда он шел за нею следом. Сразу поняла она, что попалась и что не миновать теперь жестокой стычки, а может, и чего похуже. Вывернуться было невозможно. Оправдываться — но в чем? Она ведь просто ходила к бабке Насте. Разве она не имеет права ходить, куда хочет? И что ей до того, что Василь — заклятый враг старого Талаша? Какой-то внутренний голос возражал: раз он твой муж, ты должна быть заодно с ним. Но голос этот был очень слабый, и слушать его Авгиня не хотела. И она спокойно, как человек, сознающий неотвратимость предстоящего удара, пыталась только угадать, с какой силой обрушится на нее этот удар.
— Ты где была? — нажимая на «где», спросил Василь, и зеленоватые злобные глазки его подозрительно ощупали Авгиню.
Авгиня старалась не смотреть на мужа. Услышав угрожающие нотки в его голосе, взглянула на Василя холодно и равнодушно:
— А что тебе до того, где я была? И чего ты смотришь таким зверем? Не боюсь я тебя!
— Говори, где была, гадюка! — загремел на всю хату Василь и вплотную приблизился к Авгине.
Крик его разнесся по всем уголкам хаты и острой болью отозвался в сердцах детей. Словно осина, затряслась Алеся. Белая как полотно, бросилась она к матери, крепко обняла ее, чтоб своим слабеньким детским телом загородить от ярости отца. Петрок и Гришка онемели от страха, притаились около печи и следили за родителями перепуганными глазками. Даже дед Куприян присел на полатях и поднял на Василя свои мутные стариковские глаза.
— Бог дал родню, а черт вражду, — тихо проворчал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к Василю и Авгине. Хотел еще посоветовать Василю взять вожжи да стегануть жену раз-другой, если она виновата, но ничего не сказал, а только покачал головой.
— Худшей гадюки, чем ты, нет! Чего оскалился, как зверь? Детей насмерть перепугал. Чем они виноваты? — спокойно, но твердо бросала Авгиня в лицо мужу. Она вся дрожала, но не теряла мужества.
— Признавайся, зачем ходила к старому разбойнику?
Вместо ответа Авгиня схватила клубок ниток и запустила им в черную бороду Василя:
— Вот зачем ходила. Съешь!
Этот брошенный Авгиней клубок как холодный душ подействовал на Василя. Сбитый с толку, он недоуменно поглядывал то на клубок, то на Авгиню. Он предполагал узнать о чем-то более важном и страшном, чем этот жалкий клубок. Запал его иссяк, возбуждение угасло. Теперь в нем заговорил войт.
— А кто тебе разрешил носить туда шерсть?
— А ты что же, запретишь мне? — дерзко отпарировала Авгиня.
— И запрещу! — топнул ногой войт.
— Мамка, молчи… Не ругайся с тятей, — взмолилась Алеся, прижимаясь к матери и отстраняя ее от разбушевавшегося отца.
— Я не раба тебе, чтоб подчиняться твоим выдумкам!
Войт широко раскрыл глаза.
— Где же ты набралась такой смелости? — криво усмехаясь, спросил он. — Может, и ты в лес собираешься?
— Да уж лучше в лес идти, чем быть войтом, как ты.
Новая волна гнева захлестнула Василя. Но теперь он уже не сделает ошибки — у него есть твердая линия, и он знает, чем кончить эту стычку с Авгиней.
— Это ты у Талашей ума набралась? Или, может, Мартын тебя научил?
Назвав Мартына, Василь еще острее почувствовал, как он ненавидит и этого человека и Авгиню. Но и Авгиня не могла остаться безразличной к прозвучавшему имени:
— Кто бы ни научил, лишь бы научил. А вот тебя никто уже не научит. И люди смотрят на тебя, как на волка. Ты сам себе яму роешь…
— Ты мне яму роешь! — взорвался Василь. — Как ты смеешь ходить к этим Талашам и водить с ними дружбу? Разве это люди? Разбойники, голодранцы, преступники. Или тебе мой хлеб приелся? Или тебе одеться не во что? Кто ж ты после этого?
— Что ты попрекаешь меня своим хлебом? — Красивые глаза Авгини стали злыми и холодными. — Разве я не работала? Не заработала себе на хлеб, на одёжу?
Она заплакала и другим тоном сказала:
— Пускай они огнем горят, твой хлеб и твоя одёжа! Лучше бы я батрачкой осталась.
— А, обожралась! Батрачить захотела! — Губы Василя уродливо скривились, и черная борода затряслась. — Так иди из моей хаты! Вон! Чтоб и духу твоего здесь не было. Не надо мне предателя и врага в хате! Вон!
Он схватил Авгиню за плечи и с силой толкнул ее к дверям. Вцепившаяся в мать Алеся от толчка полетела вместе с ней и стукнулась головой о косяк. Девочка схватилась рукой за голову, но не плакала и не кричала, а только дрожала вся, как в лихорадке. Петрок и Гришка с плачем бросились к матери и тоже уцепились ручонками за ее платье.