Была глубокая ночь. Сквозь ветви деревьев скупо пробивался печальный свет месяца. Утомленные бойцы, окопавшись на мысу, с тревогой ожидали наступления дня. Многие из них спали, съежившись возле деревьев, положив голову на корни.
Под раскидистым дубом сидят командиры: Шалехин, ротные и начальник пулеметной команды. Измученные и отупевшие от усталости, они хмуро молчат, изредка перебрасываются короткими фразами.
— Плохо дело! — бросает начальник пулеметной команды.
— Ты бы сказал что-нибудь новое, — язвительно замечает один из ротных командиров.
— Мое предложение — попробовать пробиться, — говорит другой.
— Если бы голые кулаки служили хорошим оружием, то, может, и пробились бы, — отзывается третий.
— А куда пробиваться? — спрашивает пулеметчик.
— Так что же, по-твоему, сдаваться в плен? — сердито осаживает его Шалехин.
Он озабоченно почесывает затылок и отводит душу руганью, никому не адресуя своих крепких слов.
Командир первой роты некстати затягивает старую песенку, бывшую когда-то модной в солдатских казармах:
Бывали дни веселые,
Гулял я, молодец…
— И догулялся, — иронически вставляет пулеметчик.
Шалехин раздумывает и ничего придумать не может. Он нервно покусывает губы. В таком дьявольском мешке он еще никогда не был. Ему совестно, совестно перед своим батальоном, перед рядовыми бойцами, вверившими ему свою боевую честь и славу.
— Хоть бы закурить, черт подери, — слышится чей-то голос, а потом шутливый ответ:
— Дожили вояки, что ни хлеба, ни таба́ки…
Наступает тишина. Усталый Шалехин не спит. Не спят командиры. Тоскливые мысли прокрадываются в сердца, но никто не высказывает их: не к лицу они воину. А где-то в глубине души теплится надежда: быть не может, чтоб не нашли выхода…
Шалехин вдруг поднимает голову: действительно послышалось ему или галлюцинация? Он кладет руку на наган, прислушивается. Чьи-то осторожные шаги, будто кто-то крадется. Поднимает голову и командир первой роты, высокий, сухой, с глубоко запавшими глазами. Они всматриваются в тьму ночи, кажущуюся еще более густой от низко нависших ветвей. Из тьмы выплывает темная коренастая фигура человека.
— Товарищ Шалехин! — тихо окликает пришедший.
Комбат приподымается:
— Кто меня зовет?
— Я, Талаш!
Шалехин порывисто встает, бросается к деду Талашу.
— Батька, это вы! — и крепко пожимает руку старику.
— Не печальтесь, товарищи: я спасу вас!
— Так будь нашим большевистским ангелом-спасителем! — слышится чей-то возбужденно-радостный голос.
— Зовите начальника, собирайте бойцов — и в поход!
— Какой поход?
— Тсс, тсс! — замахал дед Талаш на пулеметчика, разговаривавшего слишком громко. — За мной, на Припять: мой флот и мои моряки ожидают вас, товарищи, — торжественно и в то же время шутливо произнес партизанский командир.
Минута — и батальон на ногах. Бесшумно движутся цепочкой к Припяти, а здесь длинная фаланга челнов и лодок уже упирается в берег острыми носами. Погружают на лодки пулеметы. Потом усаживаются бойцы. Суровые и молчаливые гребцы с винтовками за плечами и гранатами за поясом отчаливают в полной тишине, некоторое время плывут вдоль берега, меж высоких молодых камышей, а потом разворачиваются, пересекают Припять и благополучно пристают к противоположному берегу.
Обновилась, ожила земля.
Многоголосый, пестрый поток жизни заливает каждый уголок, наполняет леса, поля, болота и неумолчным звоном колышет чистый, прозрачный воздух. Деревья нарядились в новую, зеленую одежду. Неторопливую, полную мудрого смысла беседу ведут дерево с деревом, листок с листком, былинка с былинкой. А в этих деревьях, листьях и былинках перекликаются птички, букашки, и голоса их сливаются в единую симфонию чудесной музыки жизни.
Невысокий худощавый человек прислушивается к многоголосому звону, пению, музыке, что сопровождают его по дороге вдоль леса, сопровождают всюду, где ни ступает нога его. Вся эта симфония, если глубже вслушаться в многоголосие жизни, есть отзвук затаенной, а иногда и открытой упорной борьбы за существование. Невысокий худощавый человек, сеятель бури и борьбы, не сомневается в этом: его взору открыта правда жизни и ее скрытые пружины. Вот почему он так уверенно и смело шагает тайными тропами оккупированного Полесья и полной горстью сеет семена бури и ненависти к классовым врагам, глубоко вспахивая сознание людей, загнанных в закоулки жизни. У него глубокая вера в плодотворность этого сева. Он уже видит богатые всходы, и от этого ему так радостно и настроение у него приподнятое.
Жизнь его полна опасностей. Каждый день, каждый час угрожает тайными кознями врагов и предательством. Много было у товарища Невидного напряженных моментов, таких, когда свобода и сама жизнь его висели на тоненькой паутинке. Он мог бы рассказать немало интересных случаев из своей кочевой, нелегкой жизни в логове безжалостных и хищных оккупантов. Ему расставляли сети прожженные агенты польской полиции — хитрые и опытные шпионы западноевропейского образца. Но его спасает органическое родство с массами бедноты, загнанной в закутки жизни. Беднота любит его, верит ему, как своему человеку. Она же и защищает его, предупреждает, прячет, вырывает из рук добровольных сыщиков вроде Бусыги, видевших в пропаганде и подпольной работе Невидного свою погибель. Невидный знает, что ожидает его, если панской агентуре удастся его поймать. Но он знает и верит в правду нового строя жизни, за идеалы которого борется партия коммунистов. И это дает ему полноту жизни, смысл и оправдание того, что делает, когда узенькой опасной тропой пробирается над краем темной пропасти, каждую минуту рискуя свалиться в эту пропасть. И все это заставляет его постоянно быть начеку и ходить с оглядкой…
Он хочет увидеть, как взойдет посев классовой ненависти и борьбы, посев, в котором немало зерен брошено и его рукой. Интересно вообще жить и бороться за справедливый строй жизни и знать, как и когда кончится эта борьба и как будет строиться новое, не виданное в мире… Он припоминает партизанские митинги на безлюдном поле возле леса, где он случайно встретился с дедом Талашом. В глазах его встают колоритные фигуры старого партизанского атамана и его помощника Мартына Рыля с карабином и деревянной трубой на боку. Эти образы говорят о том, какие глубокие корни пустила в трудящихся массах партия коммунистов. Все это радует и волнует товарища Невидного и укрепляет его непоколебимую веру в победу. Он думает о пожарах панских поместий как об отзвуке партизанской войны. Эти пожары в конечном счете помогут еще большему расширению и углублению партизанского движения. Уверенность Невидного в победе нового строя жизни нисколько не поколеблена фактом временного отхода Красной Армии под напором польских легионеров, вооруженных за счет Антанты: история гражданской войны, история ряда интервенций против Страны Советов убедительно доказывает, что победа и на этот раз будет на стороне большевиков.
Идет Невидный, а вместе с ним, рядом с ним и над его головой шумит многоголосый поток жизни, на первый взгляд гармоничный, созвучный, а на самом деле — противоречивый и проникнутый духом борьбы. Невидный усмехается: он знает, кто является проповедником гармонии жизни не только в природе, но и в обществе, кому и зачем нужна эта проповедь. Невидный не признает такой проповеди — он сеятель бури и классовой ненависти во имя нового человека и нового, социалистического строя. Только в буре борьбы можно свергнуть старый мир и проложить путь грядущей эпохе. Мысли уводят Невидного далеко от интересов сегодняшнего дня и невольно убаюкивают его настороженную бдительность. Он забывает, что враги отовсюду следят за ним. Смутно, как во сне, возникает на мгновение перед ним какая-то человеческая фигура и тут же исчезает…
Сжатая лесом дорога спускается в лощину, потом снова поднимается в гору. Невидный идет дальше. Перед ним открывается круглая поляна. На поляне виднеется усадьба — хутор или фольварк средней руки. Невидный хочет свернуть с дороги, чтобы из усадьбы его не заметили, как вдруг навстречу ему выходят сразу трое мужчин. По одежде — местные крестьяне. Невидный немного встревожен: в облике крестьян и во взгляде, брошенном на него чересчур внимательно, ему чудится что-то недоброе. Но сворачивать в лес теперь уже поздно. И Невидный идет навстречу троим, стараясь ничем не показать своего беспокойства.
— Паничок, нет ли у вас огоньку? — вкрадчиво-почтительно спрашивает один из троих, с лицом, изрытым оспой, и для большей естественности своего вопроса показывает скрученную из газеты цигарку.
Все трое останавливаются, причем двое сразу оказываются по обеим сторонам Невидного.
«Шпики!» — молнией мелькает в голове Невидного.
— Огонь должен быть, — беззаботно-спокойно отвечает он и шарит по карманам, задержав правую руку на рукоятке браунинга.
Те, что стали по бокам, переглядываются…
— Беж его![24] — и набрасываются на Невидного.
В мгновение ока Невидный выхватывает браунинг и, не целясь, стреляет в того, кто слева. Сыщик падает на землю. Но это только хитрость: пуля пролетела мимо, пробив одежду и только чуть царапнув кожу. Другой сыщик крепко схватывает Невидного за руки ниже локтей. Рябой бросается бежать. Упавший молниеносно вскакивает и тоже хватает Невидного за руку, державшую браунинг. Он так стискивает ее, что пальцы разгибаются, и револьвер падает на землю. Между Невидным и сыщиком начинается страшная борьба.
Невидный вырывается изо всех сил, пытаясь высвободить руки, но сыщик держит его крепко и старается повалить.
— А, пшеклентый большевик, ниц не поможе![25] — хрипит он.
Второй сыщик рванул Невидного за ноги, и Невидный упал. Теперь подбежал и рябой. Из лесу выбежали еще двое в форме легионеров. Невидного топтали ногами и били, но с таким расчетом, чтобы оставить живым. Избитый и окровавленный, Невидный лежал неподвижно. Его перестали бить, обшарили карманы, надели наручники. Из усадьбы выслали подводу. Невидного бросили в телегу и повезли под конвоем трех белопольских агентов.