— Чего мне путать. Я ж тебе сказал и адрес, и фамилию, и имя-отчество. Все точно.
— Он, хи-хи, — захихикал шофер. — С Ваней мы почти, можно сказать, приятели. Да, да. Так что, друг, мы с тобой, может быть, еще и выпьем вместе. Ты не шибко замерз? Кабина-то поистрепалась, и поддувает. Сейчас, браток, погреемся. Вот она, деревня-то. Нам к третьему дому по правой стороне.
Лес закончился, впереди было небольшое поле, а за ним деревушка в одну улицу. Дома стояли плотно друг к другу, будто согреться хотели. У крайней избы один, мальчишка катал другого на деревянных санках.
Шофер резко остановил машину у старого трехоконного дома и сказал:
— Я здесь иногда останавливаюсь погреться, чайку попить. С хозяйкой и ее дочкой сдружился, особенно с дочкой. Ха-ха. Входи, входи.
В избе было темновато. Возле печи на соломе возился теленок. Где-то мяукала кошка.
Из горницы вышла девушка в простеньком платьице, миловидная, с насмешливыми глазами и, улыбаясь, сказала:
— Здравствуйте! Чего пришли?
— Здравствуй, любовь моя! — громко приветствовал ее шофер. — Дай душу отогреть, иначе застынем под твоим окном и наша смерть будет на твоей совести.
— Хватит, хватит болтать-то. — Девушка нахмурилась и, подойдя к печи, отодвинула заслонку. — Садитесь, чаю дам.
— А не лучше ли с бражки начать? Не люблю я, Надюша, пить бражку после чая.
— Свою привезли?
— На твою надеемся.
— Сказала бы я тебе, если б постороннего человека не было.
— Это парень свой. Ванюшки Киприна друг.
— Зла я на вашего Ванюшку и на тебя тоже.
— Что так?
— Прошлый раз он заезжал к нам, показывал мне платьишко. Я давала ему пятнадцать, а он просил двадцать. Так и не уступил, скупердяй. А на тебя я зла за твою болтологию. После твоего приезда у меня, понимаешь, завсегда голова болит.
— Это от моих любовных взглядов. Езжу я по всем лесным дорогам и все о тебе думаю. И дома тоже ты перед моими глазами ну будто как на картине стоишь. Кручу баранку, а в голове одна мысль: «Как-то там Надюша моя»?
— Ох и болтун, ох и болтун же ты!
Пассажир сидел неподвижно и молча. А шофер выпил стакан чая, разбавленного молоком, и, встав со стула, сказал:
— Пора в путь-дорогу. До свидания, душа моя!
И вот они опять едут… Мелькают деревья, кусты, бесконечно тянется извилистая дорога.
— Как он там живет, Иван, где работает, какая у него жена? — спрашивает пассажир, и в голосе его чувствуется тревога.
Шофер отвечает весело:
— Живет как бог. Вместе с тестем и тещей. Дом-то тестев. Жена у него молодая, красивая, дьявол, архитектурные формы у ней какие! А ножки, а зубки! Мм! Залюбуешься!
— Работает он где?
— Работает? Сейчас нигде.
— То есть как это?
— Да так. Раньше работал в райпромкомбинате и в промартели «Первое мая». Это еще когда парнем был. А после женитьбы года этак через полтора уволился. Свиней, гусей разводит. Летом погоняет их хворостиной — смехота. Зайчишек и уток в лесу стреляет. Ну, это дело, конечно, повеселее. Мясо в городе сбывает. Жена у него портниха. Платьишки, юбчонки шьет. Бабы сказывают, неплохо шьет. Купит материал, сошьет, а Иван увозит. У него в городе в скупочном блат. И сама тещенька, королева Феодосия, с ним прогулки совершает. Дошлая старуха эта Феодосия, я тебе скажу. А старик-то, старик-то… Ха-ха!.. Устроился, понимаешь, сторожем на стройплощадку. Ночами спит себе в конторке, а снаружи две своих собачины привязывает. Кто подойдет, они лай поднимают на все село. Чем не рационализация? Иван, бывает, временную работенку находит — поднести, подстрогать, распилить. Где придется, в общем. Деньжонки у них не переводятся. Они иногда еще и рыбешку подкупают и тоже — в город.
— Ты врешь, — грубо прерывает шофера пассажир. — Не может быть, чтобы он еще и перепродажей занимался, спекуляцией.
— А что мне тебе врать? — спокойно продолжает шофер. — Что ты, девка, что ли, чтобы я тебе мозги вкручивал? Я, душа моя, частенько Ваньку вожу. Узнает, что я еду в город, и просится. Про все это я тебе, как Ванькиному другу, рассказал. Так или иначе узнаешь. А кому другому и не подумаю рассказать. Мое дело — сторона. Да и чего ты взъелся? Не ворует же он. Оно конечно, такое дело вроде бы не в моде нонче. Но ведь у каждого свои мозги.
— Да, да, конечно, не ворует. А жена-то у него где раньше работала?
— Не знаю, — неожиданно сухо ответил шофер. — Там увидишь, кто, где и чего. Вот так.
Пассажир молчал. Он сидел, уставившись в одну точку и о чем-то думал.
Машина на большой скорости влетела в деревушку. Это была последняя деревня перед Евгеньевкой.
— Останови, — сказал пассажир.
— А что такое?
— Получается вроде бы так, что в Евгеньевку мне ехать-то незачем. Бери свои два с полтиной.
— Чего это вдруг на тебя нашло?
— Передумал. Ну, передумал, и все. Чего ты на меня уставился?
— Дело хозяйское, — медленно и мрачно произнес шофер.
— До свиданья!
— Пока!
Шофер несколько секунд смотрел на пассажира, который быстро шел к ближайшему дому, потом сказал задумчиво: «М-да», нажал на педаль и погнал машину вперед.
ЗАМЕНА
Ночью Андрей Евдокимович едва сомкнул глаза — донимала бессонница, — а в шестом часу уже был в правлении. До завтрака он успел побывать в свинарнике, поговорил по телефону с секретарем райкома, который тоже имел привычку приходить на работу ни свет ни заря, и поворчал на Марфу за то, что плоховато протопила печку.
В кабинет все время заходили колхозники, иные с пустяковыми вопросами или вообще от нечего делать. Наконец оставшись один, Андрей Евдокимович посидел некоторое время, полуприкрыв веки и сжав голову ладонями. Все же он стал сильно уставать.
А денек предстоял трудный. Сегодня вечером отчетно-выборное собрание. Доклад уже давно готов, но надо еще раз просмотреть его. В разделе о животноводстве, который писал зоотехник Иващенко, есть несколько слишком резких фраз, их лучше убрать.
Отодвинув объемистую мраморную пепельницу, он положил на стол стопку исписанной бумаги и взял ручку.
Тикал на столике будильник. За дощатой стеной раздавался громкий бас Иващенко. Зоотехник был чем-то недоволен. Андрей Евдокимович прислушался.
— Коровка, дорогая Надежда Яковлевна, так же, как и мы, грешные, ласку любит, — басил Иващенко. — Ей хочется, чтобы доярка и погладила ее и поговорила с ней.
— Знамо, хочет, — поддакнул зоотехнику хрипловатый женский голосок.
«С кем это он беседует? — задумался Андрей Евдокимович. — Что-то никак не соображу».
— А вы как обращаетесь с коровами? Кричите на них во весь голос.
— Кто это вам наговорил, что кричу? Второй голос принадлежал Надюшке Овечкиной, остроносой шумливой бабенке.
— Сам слышал. И вы еще пытаетесь отрицать? Как не стыдно!
— Да разве я хужее других работаю, Анатолий Иосифович? Коровы-то у всех одинаковы, а надои у меня небось повыше, чем у многих прочих.
— Вы человек способный. И тем более неприятно смотреть на ваши недостатки. Я вчера вечером слышал в коровнике, как вы чертей вспоминали. У меня даже спина взмокла от страха.
— Да ну уж… — захихикала Надюшка.
— Договариваемся, что больше этого не будет. Ясно?
— Ясно, Анатолий Иосифович.
«Удивительное дело, как спокойно она выслушивает его. А попробуй-ка я скажи. Ого, будет шуму! Ты ей слово — она тебе двадцать, ты ей двадцать — она тебе сто».
Иващенко работает в колхозе с позапрошлого года. Его прислали сюда «на подмогу» из крупного совхоза. Зоотехнику только-только перевалило за тридцать. Он длинный как жердь и быстрее всех ходит по деревне. По утрам, к удивлению соседей, Иващенко выбегает на улицу голый до пояса и, громко крякая, обтирается снегом и размахивает руками.
В Иващенко было что-то мальчишеское, и это Андрею Евдокимовичу не нравилось. И еще не нравится Андрею Евдокимовичу, что Иващенко всюду сует свой нос. Уж, кажется, какое ему дело до строительства правления колхоза. Так нет, больше всех говорит об этом именно он, доказывая, что нужно строить дом такой-то, а а не такой-то. Послушали Иващенко и других молодых горлопанов — заложили фундамент под большущее кирпичное здание, построили первый этаж, и стройка на этом заглохла. А Иващенко бегает и ругает правление колхоза, да и его, Андрея Евдокимовича, как председателя, за нераспорядительность.
Конечно, это опытный зоотехник. Что говорить. Но уж шибко надоедлив. Пристает как банный лист, не отвяжешься. А замыслов у него всяких… Однажды прибежал к председателю:
— Вчера вечером об интенсивном откорме скота читал. Давайте организуем у себя такую штуку.
Андрей Евдокимович, как нарочно, накануне выпил со свояком, и у него голова разламывалась на части. Ему не хотелось разговаривать.
— Что ты еще там придумал?
— Поставим бычков на стойловое содержание. И будем подвозить им корма — кукурузу, зеленку, картофель и все другое.
— Ну-ну, рассказывай давай, — с легким раздражением попросил Андрей Евдокимович.
— Бычки будут здорово расти.
— Так, так… Только здесь, брат, не Подмосковье. Там лугов мало, а народу много. А у нас как раз наоборот. Паси да паси. Я вот тебе скажу… Во время войны у нас в колхозе всех свиней на лето выгоняли к Тоболу. И не смотрели за ними совсем. А осенью, уже перед морозом, загоняли их в деревню на лошадях. И ничего. Некогда нам, брат, каждой корове пищу разжевывать и в хайло ложить.
— Путаете вы всё, — говорил зоотехник, и ноздри его то расширялись, то суживались. Это был верный признак того, что он злится. — Дикие свиньи возле Тобола не очень-то прибывали в весе, будьте уверены. И многие пропадали, тоже факт. Эх, Андрей Евдокимович, Андрей Евдокимович! Боитесь вы, что много возни со всем этим делом. Я ж чувствую.
Он качал головой и вздыхал так, как будто его смертельно обидели.
В ту пору Андрей Евдокимович подумал было, что зоотехник — человек все же довольно легкомысленный. Но примерно через полгода так откармливать бычков стали во многих колхозах и совхозах области. Газеты писали, что бычки растут не по дням, а по часам. И что всего удивительнее — «себестоимость центнера мяса снизилась вдвое».