Маша направилась прямо к ним.
— Здравствуйте. Как жаль, что вы уезжаете, — сказала она деревянным голосом.
Антон был обескуражен тем, что «товарищем, знавшим его в лицо», оказалась Маша. Это как-то снижало в его глазах важность поручения. Он предложил ей стул и спросил, не хочет ли она чаю.
Она по-детски отрицательно помотала головой и сказала, что лучше погулять по перрону.
— Возьмите меня под руку! — прошептала Маша.
Этого еще недоставало! Как будто для конспирации не хватало дурацкой коробки.
— Примите у меня это. Оно тяжелое.
Не так уж тяжело! Впрочем, для нее… Антон окинул критическим взглядом ее полудетскую фигурку в черном жакете с муфтой, висящей на цепочке из черных деревянных бусинок.
Маша, видимо, что-то почувствовала, губы ее дрогнули:
— Вы не ожидали, что пришлют меня?
Кажется, она сделала нажим на слове «пришлют», чтобы он не подумал, будто она сама напросилась.
Антон покривил душой:
— Нет, почему же?
— Значит, вы предполагали, что это я приду? — с надеждой спросила она.
— Ну нет, — решительно возразил Костюшко.
На платформе очень светло. Дует теплый ветер. Пахнет мокрым углем, махоркой и жареными семечками. Сквозь эти вокзальные запахи нет-нет да и пробьется свежее дуновение, словно запах парного молока и молодой травы.
Перрон постепенно заполняется пассажирами и провожающими.
Никто не обращает внимания на молодую парочку, старающуюся держаться вдали от яркого света фонарей. Антон сбоку взглядывает на Машу. Что это? По ее щекам быстро-быстро бегут слезинки. Она не вытирает их, и мокрые глаза ее кажутся совсем темными. Ни всхлипываний, ни вздохов, только этот быстрый и неудержимый бег слезинок. Может быть, она давно уже идет так тихо рядом с ним и плачет неизвестно почему.
— Маша, что вы, Маша? — бормочет Антон.
— Вот так же я провожала Фису, — говорит девушка и поднимает на Антона виноватые мокрые глаза.
— Куда, Маша, провожали? — спрашивает Антон, припоминая, что Анфиса — старшая сестра Маши.
— В ссылку, в Вологодскую губернию, — Маша утирает лицо платком, вынутым из муфты. Муфта болтается сама по себе на цепочке из деревянных бусинок.
Словно короткий Машин ответ поднял какую-то завесу, Антон ясно представил себе больную Машину мать, печальные проводы старшей сестры, на которой, видимо, все в доме держалось, и всю одинокую и, вероятно, тяжелую Машину жизнь. Ему захотелось сказать Маше что-нибудь ласковое.
— Знаете что, Маша? — говорит он. — Вы пишите мне. Пишите обо всем. Не прямо, конечно, вы знаете как. Пишите про свою жизнь, ну и всякие новости.
— А вы будете отвечать? — спрашивает Маша, глаза ее высыхают и опять становятся светло-карими.
— Непременно, — искренне заверяет Антон. Коробка с рекламными ярлыками «Эйнем» мешает ему, но он не выпускает Машиной руки.
Свисток обер-кондуктора, оглушительный звон станционного колокола… Звуки плывут над перроном, густые, тягучие, и долго распадаются отголосками где-то вдали, за водонапорной башней в голубовато-желтой сетке огоньков.
— Идите в вагон, Антон! — заторопилась Маша.
— Только второй звонок! Место плацкартное.
Но Маша все-таки увлекает его поближе к вагону.
За двойными стеклами окон стоят улыбающиеся или опечаленные пассажиры и продолжают немой разговор с провожающими: шевелят губами, делают какие-то знаки, энергично двигают бровями.
Им осталось на эти занятия еще пять минут.
— Да идите же в вагон! — взмолилась Маша.
— Хорошо. Я буду стоять у окошка и повторять какое-нибудь четырехзначное число, потому что все равно ничего не слышно.
Маша засмеялась:
— Тогда вы повторяйте: двадцать два, шесть, тридцать. Хорошо?
— Что это? Магическое число?
— Это когда мы с вами встретились в первый раз. Двадцать второе число, шесть тридцать вечера…
— О!..
Третий звонок почему-то всегда кажется короче двух предыдущих. В его звуках есть какая-то решительность. Если первый звучит как приглашение, второй как напоминание, то третий звонок — это голос долга. Он ясно выговаривает: «На-до-оо»…
Гудок паровоза говорит уже только о будущем, отсекая все оставшееся там, на платформе.
Прежде всего Антон, зайдя в уборную, зашивает в подкладку пиджака содержимое коробки.
В вагоне по соседству с Антоном оказалась семья, ездившая в Москву на богомолье, обремененная множеством свертков, корзинок и узлов.
Антон уступил нижнюю полку главе семьи, мужчине средних лет с болезненным, бескровным лицом, и устроился наверху.
Ему пришлось оказать соседям еще одну услугу.
— Вы без вещичек едете. Так уж сделайте милость, не откажите, возьмите хоть сверточек на свою полку, вам в изголовье он не помешает, а то нам с детишками не разместиться, — попросил попутчик.
Антон принял небольшой сверток, перевязанный крест-накрест веревкой. Он оказался неожиданно тяжелым.
— Книги там, — объяснили ему, — божественные книги. Запасся в Москве-матушке.
«Кто что везет из Москвы!» — подумал Антон. Со своего верхнего места он видел, кто входит в вагон. Хотя все дни в Москве и до самого отъезда Антон не замечал слежки, ему казалось, что именно теперь, когда литература при нем, она начнется. Он слышал, что в поездах часто берут под наблюдение «на выборку». «Попасть на прицел охранки таким образом — уж совсем глупо», — решил Антон.
Он придирчиво оглядел и перебрал всех соседей по вагону, оценивая их по методу исключения: «Этот — нет, та — нет…»
Мысли Антона то и дело возвращались к бумагам, зашитым в его пиджаке. Какой переворот в его сознании произвели когда-то первые запрещенные строки, прочитанные им! Это была длинным путем пришедшая в руки юнкера Костюшко листовка, обращенная к рабочим петербургских бумагопрядилен. До этого Костюшко не знал, что рабочие на фабриках работают по четырнадцать часов в сутки, что ничтожный заработок урезается произволом табельщиков, и многое другое было ново для Антона. Спокойным достоинством дышали последние строки листовки: «Пусть же правительство помнит, что имеет дело с сознательными, выдержанными петербургскими рабочими, столкнувшимися с ним не впервые, с рабочими, знающими, как надо стоять за свои интересы». Прокламация эта была подписана: «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». И вот теперь он сам везет нелегальщину…
Антон выходил на вокзалах, шатался по пристанционным базарам, прогуливался по дороге к городу, чтобы проверить, не следят ли за ним, не беспокоит ли кого-либо его уход. Нет, никого. Только соседи по вагону встречали его неизменными возгласами: «А мы уже беспокоились, не отстали ли вы, боже избави, от поезда!»
И потому, что он все время ждал слежки за собой, когда заметил ее, то сразу не поверил: «Мерещится!»
На узловой станции, после второго звонка, в вагоне появился человек с самым обыкновенным лицом, средних лет, средней комплекции, одетый не хорошо и не плохо, в пальто и шапке, какие на улице увидишь на каждом пятом прохожем. Человечек, похожий на многих и вместе с тем от всех отличный. Как будто казенная печать приложена и к лицу и к одежде. Почему? Чем же он, такой же, как другие, отличен от них? Своим стремлением раствориться в толпе, быть как другие, спрятать тот особый интерес, который привел его сюда?
Едва он заметил этого незначительного человечка, едва уловил его убегающий, прячущийся и вместе с тем ищущий взгляд, как Антон почувствовал странную скованность, несвободу. Надо было действовать, а у него не был подготовлен план действий на этот случай. Но он еще располагал временем и, лежа на своей полке, стал раздумывать, как избавиться от соглядатая. Наблюдая за ним из-под опущенных век, Антон заметил, что осторожные взгляды филера направлены не столько на, него, сколько на сверток, бережно устроенный в его изголовье. Черт побери! Ну конечно, сыщику не может прийти в голову, что сверток вовсе не принадлежит Антону. Что же должен думать филер? Да что именно здесь находится нелегальная литература! Бумага, которой обернут сверток, разорвана, видно, что там книги… Антон приподнял сверток и переместил его, чтобы сыщик видел, как он тяжел.
В течение целого дня Антон не отлучался и проявлял всяческую заботу о свертке: поправлял веревку, прикрывал его своей курткой. Сыщик распалялся все больше. Теперь Антон был убежден, что, если он выйдет из вагона, сыщик не пойдет за ним, боясь, что сверток уплывет от него: ведь у Антона мог быть товарищ, который в отсутствие сыщика заберет сверток. «Без багажа я ничего не стою в его глазах, — решил Антон, — багаж без меня — кое-что. Он будет охотиться за свертком!»
Приближалась ночь. В вагоне затихли вздохи и шепот богомольцев. Поезд бежал мимо начинающих чернеть полей, навстречу ему неслась ранняя западная весна.
Антон, небрежно накинув на плечи пиджак, вышел на площадку, постоял, прислушался. Сыщик остался на своем посту, у свертка со священными книгами.
На следующий день в полдень Антон сошел с поезда на маленькой станции. Рабочий состав стоял у платформы, готовый к отправке. Антон прочел надпись на вагоне. Станция назначения была ему знакома. Где-то поблизости от нее располагался сахарный завод. На этом заводе работал Дымковский после увольнения с фабрики.
Крюк надо было дать изрядный, но зато он запутывал следы. Костюшко вскочил в вагон рабочего поезда, когда тот уже тронулся.
В вагоне он узнал, как добраться до завода. А также, что «производство» на нем закончилось недавно, только в январе, потому что свеклы нынешний год было много, что сахарники забастовали было, да «народ они к забастовкам непривычный», все больше сезонники, и заводчик «враз поломал забастовку». В поезде ехали рабочие депо, все друг друга знали, говорили свободно, без оглядки.
Сойдя на станции, Антон обошел дощатый вокзал, у дверей которого слонялся молодой жандарм, и вышел на проселочную дорогу.
Антона радовало одиночество, весенний, ноздреватый, с желтизной снег на полях, сладковатый спиртной запах жома, отходов сахарной свеклы, доносившийся с той стороны, куда Антон направлялся.