На суровом склоне — страница 49 из 82

Дело было сделано, Энгельке почтительно умолк, и генерал овладел разговором:

— Не потому японцы нас побили, что они сильны, а потому, что мы слабы. Нас погубила внутренняя обстановка в государстве. Не одни только пушки, мины, фугасы, гранаты, волчьи ямы решают судьбу сражений. Беспорядки, забастовки, злорадство, сопротивление воле монарха, словом, — революция… Дошло до того, что и солдат разложили! В результате снаряды не разрываются, пушки не стреляют. Могло быть и хуже. В Ляояне японцы готовились устроить нам Седан по всем правилам.

Разговор, как всегда, пошел о пустяках, и барон умело направлял беседу. Память у него была замечательная, и обо всех он знал что-нибудь плохое или смешное.

О Ренненкампфе рассказывал множество историй, в которых тот фигурировал как напыщенный дурак, мнящий себя спасителем России.

Простоватый подполковник Заботкин некстати вспомнил о деле при Вафангоу, где Ренненкампф отличился, командуя драгунами.

Меллер-Закомельский тотчас заметил:

— Барон Ренненкампф так прославился храбростью, что даже ему фамилию переменили на Ренненфонкампф[2].

И, обведя взглядом заинтересованных слушателей, Меллер охотно сообщил:

— Барон Ренненкампф умеет великолепно жить на проценты с весьма скромного, в сущности, капитала: своего участия в подавлении боксерского восстания. Он тогда командовал кавалерией. — Меллер поиграл слабыми пальцами. — А в последующем Павел Карлович прославился главным образом тем, что «выравнивал фронт». Все выравнивал, все выравнивал… — Барон как бы в задумчивости повторял: — Все выравнивал, выравнивал…

Потом он и вовсе закрыл глаза и будто спросонья продолжал бормотать: «Все выравнивал… все выравнивал…»

Барон сделал вид, что дружный смех офицеров разбудил его, и с хорошо разыгранным удивлением поглядывал вокруг.

Смешно пересказывал генерал всякие сплетни про Стесселя, Линевича и других военачальников.

Очень похоже барон изобразил Куропаткина, так что перед всеми возникло длинное лицо командующего с прищуренными глазами, барон даже неплохо исполнил приятным баском песенку, которую пели в кафешантанах: «Я Куропаткин, меня все бьют! Под Мукденом били-били-били… И повсюду били-били-били…»

Про Ивана Васильевича Холщевникова, забайкальского губернатора, Меллер сказал коротко и пренебрежительно: «Ослабел под старость и телом, и разумом…»

Ильицкого это задело. Когда-то Холщевников и отец Сергея были близкими друзьями. Теперь одного уже нет на свете, другой, кажется, попал в скверную историю: по нынешним временам при всех обстоятельствах считается, что губернатор «допустил» беспорядки, если таковые имеют место. Да, эти двое были офицерами старого закала, что называется — служаки. «Слуга царю, отец солдатам», — грустно вспомнил Сергей: так говорили об его отце. Теперь это звучало смешно, старомодно.

Все свои истории барон выкладывал без злобы, просто для приятного разговора, и Сергей с удивлением убеждался, что ровное, всегда в одном ключе, обхождение и равнодушие к людям и обстоятельствам были не просто хорошей манерой, но самой натурой генерала Меллер-Закомельского.

О том, что ожидало всех собравшихся, не говорили вовсе, а если касались тем, связанных с их поездкой, то припоминали только «экзотические» достопримечательности, которые встретятся по дороге: в Новониколаевске отличные бани, на Байкале повар достанет омулей, он мастер их готовить, знаменитая рыба!

И все-то барон знал, и каждое обстоятельство интерпретировал по-своему.

Во время обеда барону докладывали о разных происшествиях, возникавших в пути. Вошедший Заботкин, выждав паузу между взрывами смеха после рассказанного бароном анекдота, попросил разрешения доложить «чрезвычайное происшествие» на станции: вахмистр кулаком убил мастерового.

Меллер тем же тоном, которым только что рассказывал анекдот, подхватил:

— Каков Илья Муромец! Ну, давайте его сюда. Посмотрим, что за молодец! Верно, кулак с ребячью голову!

Но вахмистр разочаровал всех: роста невысокого, сложения обыкновенного. И кулаки как кулаки. Барон стал дотошно и ласково расспрашивать, чей он, откуда, чем занимался.

Вахмистр, стоя «в струнку», пыжился, багровел, слова выдавливал из себя с великим трудом. В конце концов допытались: до царской службы работал он на бойне, молотом глушил скот. Барон, довольный результатом своего «следствия» и умением поговорить с солдатом, объяснял всем:

— Понимаете, одно и то же движение в течение многих лет! Тренировка получше гимнастики. Ну, расскажи, братец, как ты оглоушил, — барон сделал ударение на слове «оглоушил» и обвел всех веселыми глазами, — забастовщика?

Вахмистр вытаращил глаза и отрубил на одном выдохе:

— Насчет забастовщика нам ничего не известно, ваше превосходительство!

Барон все так же мягко настаивал:

— А кого же это ты, голубчик, а?

Вахмистра прорвало: он, захлебываясь, стал бойко рассказывать, как они с мастеровым договорились «сменять сапоги», и «уж по рукам ударили», и он за лакированные сапоги дал мастеровому деньги и бутылку водки в придачу, а потом тот заартачился. И тут вахмистр «вдарил».

История была длинная, офицеры смеялись без стеснения, один барон невозмутимо глядел прямо в глаза вахмистру, а старые его руки вяло и бессильно шарили по крахмальной скатерти.

— Ну, хватит, голубчик, — наконец оборвал он вахмистра на полуслове, — сейчас тебе за удаль дадут стакан водки. Ступай, братец! Все равно ты молодец.

Вахмистр лихо повернулся на каблуках, а в салоне еще долго царило оживление.

Барон не любил оставаться один и не уставал на людях. Спал мало, ночью на станциях обходил посты, беседовал с офицерами, внушал:

— Чрезмерной строгости и превышения власти не бойтесь, попустительства страшитесь как чумы!

Распекал казаков:

— Зря патроны не тратьте. На близком расстоянии штыком действуйте. Ты запомни: зачем на штыке грани? Не для красоты, а для стока крови. То-то.

Все эти разговоры и дорожные происшествия нравились Ильицкому, потому что отвлекали от размышлений, и порой он даже бывал доволен, что, возвращаясь в свое купе, заставал там Марцинковского. Ромуальд за столом у барона пил мало, зато после обеда в купе вознаграждал себя, никогда, впрочем, не напиваясь. Сергею доставляли какое-то болезненное удовольствие длинные разглагольствования Ромуальда, — оказалось, что это все же его настоящее имя, — за бутылкой. Ильицкий пробовал выяснить, какими же путями попал провинциальный телеграфист в блестящую свиту барона, но Марцинковский понес какую-то ахинею. Пришлось довольствоваться краткими и неясными сведениями, полученными от Мишеля Дурново.

Каким-то образом, во время разгула забастовщиков на Сибирской дороге, Марцинковскому удалось передать графу Кутайсову телеграмму министра внутренних дел. Этим он сразу привлек к себе благосклонное внимание начальства. Потом ему пришлось при странных обстоятельствах бежать из Иркутска. Вроде бы вскрылась его провокационная роль. Когда инспектор телеграфов Девятовский выезжал в Гомель для подавления там забастовки почтово-телеграфных служащих, кто-то порекомендовал ему Марцинковского. Забастовку подавили, вызвав войска. А Марцинковский уж очень там старался, за что был произведен в чиновники третьего разряда.

Меллер-Закомельский взял его к себе в отряд, похоже, за такие же заслуги. «Вообще он человек скользкий, но энергии удивительной», — говорил Мишель.

— Ну, о том, как вы сюда попали, я кое-что знаю, — лениво проговорил Сергей, ощущая приятную слабость в ногах от выпитого, — но ЗАЧЕМ вы здесь?

— Чтобы быть произведенным в чиновники второго разряда и получить Анну четвертой и третьей степени, — не задумываясь, ответил Марцинковский и добавил: — Вы вот в эмпиреях витаете, а, верно, тоже чего-нибудь да ждете.

«Да, жду. Жду повышения в чине, ордена. Не из честолюбия, а чтобы жениться на любимой девушке, но не все ли равно?» — подумал Сергей.

— А барон? Тоже чего-нибудь ждет для себя? Чего-нибудь хочет? — спросил он с интересом.

— Обязательно. Уехать из России.

«Да ведь это верно!» — вспомнил Ильицкий. Как-то Мишель Дурново, знавший множество придворных историй, рассказывал, что генерал Меллер-Закомельский многократно просил государя разрешить ему выйти в отставку, чтобы жить за границей. Но государь не соглашался — ценил генерала.

За Уралом начались метели. Деревянные щиты заграждения линии железной дороги падали как спички. То и дело заносы преграждали дорогу поезду. Давали команду солдатам. Те рады были размяться, засидевшись в вагонах, споро и весело расчищали пути. И снова останавливался поезд перед наметами снега, словно не пускала его дальше эта земля.

3

По пути в городах к поезду являлись делегации то купцов, то дворянства. Подносили барону хлеб-соль и дорогие подарки. Купцы были «непохожие», как сказал барон, — с модно подстриженными бородами, в крахмальных воротничках. «Напугались революции, бедняги, вот и раскошелились», — смеялся Меллер, но персидский ковер и шубу на енотах принял. Потом депутации пускать не стал: от жандармского управления получили сведения, что готовится покушение, будут бросать бомбу. Предполагали — студент, переодетый священником.

Скалон аффектированно умолял барона не выходить из вагона и никого не принимать. Барон смеялся, бравировал, но все же отказался от приемов.

Марцинковский развил бешеную деятельность по выявлению крамолы на телеграфе. На станциях, взяв человек десять нижних чинов, врывался в помещение телеграфа и командовал: «Руки вверх!» — с самым зверским видом. Чинил обыск, искал несуществующие склады оружия. С удивительной быстротой он тут же просматривал телеграфные ленты, отбирая противоправительственные и устанавливая, кто их передавал и принимал.

Барон, любивший давать прозвища, называл Марцинковского не иначе как «наш Ринальдо-Ринальдини». И действительно, вид у Ромуальда был разбойничий.