«Милая, гостеприимная, так много пережившая и никогда не падавшая духом Мария Федоровна, какое горе свалилось на вас!» — с глубокой нежностью и жалостью думал Антон Антонович, позабыв на миг, что сам идет в колонне вместе с ее мужем и сыном.
Молодая девушка с черными прядями волос, падавшими из-под меховой шапочки, вела под руку старую женщину, укутанную так, что были видны только глубоко провалившиеся темные глаза. Старуха еле передвигала ноги, но девушка увлекала ее за собой, следуя за конвоем. В глазах ее стоял такой страх отстать, как будто, потеряв из виду того, кого она нашла среди арестованных, она уже лишится его навеки.
Антон Антонович угадал, что это невеста Вайнштейна и его мать. Он ощутил горе их с такой же силой, как смертную Танину тревогу. Следя глазами за выбившейся из сил старухой и растрепанной девушкой, и за другими, знакомыми и незнакомыми на тротуаре, Антон Антонович чувствовал, как волнует конвойных присутствие этих людей.
— Шире шаг! Шире шаг! — то и дело вполголоса отдавалась команда, хотя арестованные и так уже почти бежали. А солнце подымалось все выше, и, все укорачиваясь, бежали по снегу тени солдатских штыков.
Самое скучное в городе, унылое, казенного вида здание Читинского военного собрания должно было стать местом, где разыграется комедия суда.
И странно, только-только воздвигли в зале заседания соответствующие сооружения — кафедру для прокурора, огороженную барьером скамью подсудимых, отвели комнаты под судейскую совещательную, для свидетелей, для караула, расставили где надлежит посты — и вот уже поселился в здании тот особый запах, который обитает в тюрьмах, на этапах, в арестантских вагонах и других подобных местах.
— Опять тюрьмой пахнет! — заметил Борис Кларк.
— Нет, пожалуй, тут пахнет виселицей, — заметил Эрнест так громко, что все посмотрели на него.
Столяров поглядел с укоризной. Бравада Цупсмана казалась ему неуместной. Костюшко улыбнулся. Он лучше знал Цупсмана и его самобытный характер. В удали Эрнеста не было ничего наигранного, в озорстве его находила выход молодая энергия, а бесстрашие было неподдельным.
Молодой Кларк вздрогнул при словах Эрнеста. И в этот момент услыхал голос матери, которая, протиснувшись наконец к арестантам, окликнула сына. Она позвала именно его, Бориса, а не мужа, и Борис понял: сейчас, перед смертельной угрозой, нависшей над самыми близкими ей людьми, она хотела быть ближе именно к нему, сыну, следуя материнскому инстинкту, как птица, прикрывающая крылом своего птенца в опасности. Но мука в глазах матери на минуту разорвала мужественную связь Бориса Кларка с его товарищами и сделала его слабым и беззащитным, как ребенка.
Обвиняемых рассадили в два ряда на скамье подсудимых. В первом ряду оказались Костюшко, Цупсман, Кузнецов, Столяров, Павел Кларк. Остальных разместили сзади. Доска барьера опустилась, защелкнулся замок. По бокам встали солдаты с саблями наголо.
Все усилия организаторов судилища были направлены на то, чтобы создать обстановку угнетающую, зловещую, не оставляющую надежды.
Тяжелые шторы на окнах, массивные двери с медными ручками отгородили узников от солнечного дня. Блистающий снег и синева неба — все осталось по ту сторону толстых и, казалось, насквозь промерзших стен. Здесь был только холодный, слабо освещенный зал и ряды пустых стульев, подчеркивающих необычность того, что здесь совершается.
Все говорило, кричало, вопило о чрезвычайности предстоящего суда.
Да, несмотря на то что дело происходило не во время войны и не на театре военных действий, суд, заседавший 28 февраля 1906 года в здании военного собрания в Чите, был судом военным. И это означало, что не коронным судьям, а офицерам, назначенным командованием, было дано право судить, даровать жизнь или уготовить смерть девяти подсудимым, назначить каждому из них мучительную казнь либо заточить в тюрьму на срок, исключающий надежды на свободу, или даже навечно.
Это означало также, что процедура суда упрощена и укорочена до того предела, при котором обвиняемом не дается возможности опровергнуть обвинение. И еще то, что приговор этого суда не подлежит обжалованию в высшие судебные инстанции, а требует лишь конфирмации Ренненкампфа.
На простом языке всё это можно было выразить одной фразой: «Пощады не будет». Или еще проще, как сказал, оглядевшись, Кривоносенко: «Хлопцы, дело наше табак!»
Но подсудимые не имели времени предаваться размышлениям. Не успели они разместиться на скамьях, как секретарь пробормотал:
— Суд идет. Прошу встать.
Тотчас появился состав суда. Председатель, командир 17-го Восточно-Сибирского полка, полковник Тишин, лишенным выражения голосом произвел перекличку подсудимых. Затем он приказал ввести свидетелей и привести их к присяге.
— Что еще за свидетели? — громко спросил Эрнест.
— Черт их знает. Наскребли каких-нибудь, — ответил Костюшко.
Процедура приведения к присяге при помощи священника гвардейского роста и с гвардейской выправкой была проведена молниеносно, так что подсудимые не рассмотрели толком, кто же будет доказывать суду их виновность. Они узнали среди свидетелей только городового Труфанова, который, повторяя слова присяги, опасливо косился в сторону подсудимых.
Эрнест дернул Костюшко за рукав:
— Слушай, это его я бил тогда на улице, а?
— Его.
— Огласите обвинительный акт, — приказал председатель.
Пока секретарь читал, Антон Антонович с любопытством разглядывал судей.
Лицо председателя выражало полное бесстрастие. На нем было написано: «Я — военный. Я — солдат. Приказали судить — сужу. Прикажут повесить — повешу. И то и другое сделаю с чувством исполненного долга».
Во время чтения обвинительного акта полковник как будто спал. Во всяком случае, глаза его были закрыты и широкая грудь, обтянутая мундиром, мерно подымалась.
Справа от председателя сидел член суда с пышной растительностью на лице: брови, усы, бакенбарды разрослись так, что невозможно было отыскать ни малейшего душевного движения на его лице. Член суда привычным движением беспрестанно расчесывал бороду, поглаживал усы и подбивал подусники. Поглощенный этим занятием, он невнимательно следил за ходом дела.
Второй член суда, напротив, напряженно слушал, страдальчески морщась. Каждое названное в обвинительном акте имя, казалось, вызывало у него досаду.
Это действительно было так. Второй член суда почитал себя человеком интеллигентным, как он сам про себя говорил, «мыслящим офицером». Его мучила совесть. Мучила она его потому, что он не успел прочитать материалы следствия, как это полагалось, и даже не заглядывал в дело. Если бы он прочел дело, совесть его была бы чиста и он спокойно приговорил бы сидевших на скамье подсудимых людей к наказанию, о мере которого судьи договорились бы в совещательной комнате.
Думая так, член суда обманывал себя, так как знал, что приговор определен задолго до ухода суда в совещательную комнату и даже до открытия судебного заседания — в вагоне Ренненкампфа.
Существо людей, входящих в состав суда, было ясно Костюшко. Весь интерес Антона Антоновича был прикован к прокурору Сергееву и защитнику Нормандскому. Оба были пока ему непонятны.
У обоих, хотя они, особенно прокурор, держались спокойно, был вид людей, судьба которых решается в этом процессе. Причем у прокурора во всех жестах и выражении лица сквозила необыкновенная решительность и упорство, которое Костюшко про себе назвал «внутренним сопротивлением происходящему».
Защитник, напротив, то и дело поглядывал то на суд, то на подсудимых, как бы выбирая линию поведения.
Секретарь все читал. Вероятно, он был близорук, потому что низко наклонялся над листками обвинительного акта.
Подсудимым, сидящим прямо против него, была видна только его желтоватая, еле-еле прикрытая начесами с боков плешь. И так как акт был длинный и секретарь оставался в согнутом положении долго, казалось, что у него вовсе нет лица, а есть только одна странная полосатая плешь.
Он читал, качаясь, как читали все секретари в судах Российской империи: бессвязное, монотонное бормотание с неожиданным акцентом на фамилиях подсудимых и статьях закона, как будто частое упоминание этих статей могло прикрыть творящееся беззаконие. Так же было выделено голосом наименование суда — «Временный военный суд при отряде генерал-лейтенанта Ренненкампфа».
Секретарь зачитал общую часть обвинительного акта:
— «…о слесаре Иосифе Григоровиче, помощнике начальника станции Эрнесте Цупсмане, железнодорожном мастеровом Петре Качаеве, мещанине Иване Кривоносенко, приказчике общества потребителей, служащих на Забайкальской железной дороге, — Исае Вайнштейне, столяре Прокофии Столярове, ревизоре материальной службы Павле Кларке, его сыне Борисе Кларке и фотографе Алексее Кузнецове, — преданных временному военному суду при отряде генерал-лейтенанта Ренненкампфа означенным начальником в порядке 1329 статьи…»
«Члены местной революционной партии на железнодорожной станции Чита в своей противоправительственной деятельности в конце 1905 и начале 1906 года вели не только агитацию среди железнодорожных мастеровых, рабочих и служащих, а также местных войск, но, кроме того, организовали и вооружили боевые дружины, похищали для них из вагонов казенное оружие и боевые огнестрельные припасы, организуя всеми означенными средствами вместе с другими, не обнаруженными дознанием, лицами вооруженное восстание местного населения и рабочих для ниспровержения существующего в России государственного строя».
Затем шло определение виновности каждого из обвиняемых, после чего секретарь стал качаться быстрее и тень интереса пробежала по лицам судей. Зачитывалась резолютивная часть.
Деятельность каждого из подсудимых квалифицировалась по 3-й части 101-й статьи Уголовного уложения.
Секретарь кончил читать и заскрипел пером.
Председатель открыл глаза и, проглотив зевок, объявил, что суд приступает к допросу свидетелей.