Мануэль горел желанием отомстить убийце своего отца. И больше того, он заявил отцу Хервасио, что сможет вернуть индейцам свободу. Отец Хервасио поверил ему и рассказал, где находится пещера богов. Несчастный сирота пошел туда. Он сказал там о своих желаниях. Боги велели пять дней поститься, не выходя из-за стола, стоявшего на вершине холма, и после этого снова прийти в пещеру и повторить просьбу. Об ответе богов Мануэль рассказал своему другу Луису, попросил его принести через пять дней немного кукурузной муки, а сам отправился к столу, за которым ему нужно было поститься. Когда через пять дней к нему пришел Луис, он почти умирал. Сделав несколько глотков молока и съев немного кукурузной муки, он пришел в себя и снова отправился в пещеру.
— У меня убили отца, который был добр со мной и с моей матерью, — сказал он. — Боги видели, как я страдаю, но я никогда не роптал, так как был не мужем, а ребенком. Но теперь я достаточно силен. И несправедливо, если убийца будет жить.
Тогда заговорила пещера:
— Ты пришел сюда только ради этого?
— Нет, не только, — ответил он. — Я вижу страдания моих братьев, и я мечтаю освободить их. Но прежде всего я должен наказать убийцу моего отца, а потом и мои братья станут свободными.
И тогда боги приказали:
— Поднимись на вершину де Лас-Ольяс. Возле скал, около ущелья де Лас-Энсинас, увидишь красный камень. Поверни его и войди внутрь пещеры. Иди по длинному подземному ходу.
И тут боги смолкли.
Мануэль поступил так, как ему приказали. Он нашел красный камень, скрывавший вход в пещеру, вошел туда и заметил блуждающий огонек, который вел его то вверх, то вниз по узкому лабиринту, расширявшемуся в самой середине холма. Он оказался у подземного озера, одна половина которого была красной, другая — синей. На берегу пасся белый конь. Что он ел, разглядеть было невозможно. Он опускал голову, щипал невидимую траву и жевал ее.
Тогда сказала красная вода:
— Возьми этого коня. Вырви из гривы волос, и он превратится в мачете. Но этот мачете потребует крови белого ребенка, прежде чем ты обагришь его кровью того, кто убил твоего отца…
Мануэль вырвал из гривы волос, и в руках юноши оказался блестящий клинок.
Тогда сказала синяя вода:
— Садись на коня и поезжай по пещере туда, где виднеется свет. Наточи мачете о камни Гуако у берега Гуайнамота.
И случилось так, что он вышел из пещеры около Гуакамайас, возле Долорес. На холме Гуако наточил о камни свой мачете. Отправился в Гуайнамота, по дороге встретил белого ребенка пяти лет и снес ему голову. Кровью ребенка омыл свой нож и умастил свое тело. Правда, этого боги не советовали ему делать. Потом отыскал Марилеса, убийцу своего отца, и убил его[40]. Мануэля преследовали, но не могли поймать, ибо невозможно было даже заметить, когда он успевал вскочить на своего белого коня.
Он собрал народ и начал воевать в горах де Лос-Куатрос. Постепенно приобрел власть. Вернулся в пещеру с деньгами, заплатить долг, но услышал ответ богов:
— Еще не свободны твои братья. Этот долг поважнее. Заплати его!
Он снова стал воевать и правил долго, очень долго, но боги разгневались на него потому, что он не освобождал своих братьев. Тогда они отобрали у него белого коня, сломали мачете и допустили, чтобы он понес поражение и был убит.
Последнюю фразу татоани сказал быстро и резко, словно произнес приговор. Ночь окутывала нас неясными тенями холмов, деревьев, хижин. Мгла сгустилась над рекой, заблестели звезды.
Скоро взошла луна. Ее лик отразился в воде. Татоани смочил слюной кукурузный лист, вытащил табак из маленькой круглой коробочки, висевшей у него на боку, склеил сигару. Сильно затянувшись, он выпустил в лунные блики огромные клубы дыма.
— А ты, татоани, что думаешь о его смерти?
Индеец долго молчал, обдумывая ответ. Он как бы взвешивал его на чаше весов своей совести, справедливости, убеждений.
— Я не могу плохо думать о богах. Но, пожалуй, они не дали ему достаточно времени…
— Он был у власти тринадцать лет, — перебил Рамон.
— Правильно, — ответил индеец глухо. — И правильно то, что в течение всего этого времени он не освободил нас…
— Но он все-таки возвратил индейцам земли, до него никто и не думал этого делать…
— Но освободить индейцев, это значит сделать так, чтобы ушли белые, чтобы они оставили нас одних, такими, какими мы были до их прихода. Если же они не захотят уйти — истребить… Он дал земли своим приятелям: Сан Луису и Сан Андресу. Нам он послал немного тканей, семян, кое-какой скот… Но освободить нас!.. Это пытался сделать Золотая Маска и не смог[41].
— Послушайте, татоани, Лосада хотел создать независимое государство индейцев, государство для своих кора и уичолей[42], но потерпел поражение[43].
— Это случилось потому, что у него отняли белого коня и сломали мачете. Боги никогда не ошибаются… Он был уже за одно с вами!
Рамон мрачно взглянул на меня и тихо шепнул мне:
— Это был контрабандист, действовавший по указке англичан.
Татоуан услышал шепот, но не смог разобрать слов и бросил в нас последний камень.
— Он, по вашему мнению, глупец…
Татоани подбирает лежавшую у наших ног мертвую ласточку и нежно гладит ее.
Мало-помалу нам удалось ввести новый обычай. После изнурительного труда на полях и купания в реке наступал час беседы. Хервасио согласен, что беседовать о том, что случается в жизни, или о том, что может случиться, весьма полезно. Сначала он приглашал на беседу живших поблизости стариков. Но потом к нам потянулись и индейцы из близких и далеких селений. Находчивый Рамон брал инициативу беседы в свои руки. Собравшиеся, присев на корточки под деревом и закутавшись в сарапэ, начинали курить так, что дым, казалось, шел у них даже из глаз.
— Санта-Тереса понемногу пустеет. Когда-то это было многолюдное селение, а теперь почти опустевшее ранчо, — начинает Рамон.
Татоуан Аусенсио, носивший красивую бороду и имевший привычку говорить короткими фразами, нашел повод для обвинения:
— Метисы вмешались…
Хервасио пояснил: индейцы превратили это селение в довольно большой городок, потому что хотели, чтобы там жило много людей. Туда приехал метис, торговец Бенито, и открыл лавку. Индейцы потребовали, чтобы он убирался прочь, но он отказался. Индейцы собрались вышвырнуть его вон, но пришли солдаты во главе с Майором. Тогда братья-индейцы ушли, и вот теперь в Санта-Тересе остался один Бенито.
— Как же он остался там, если у него нет покупателей?
— Он не продает, а дает в долг.
— Деньги? — спрашивает задира Сантьяго.
— Что придется: кукурузу, фасоль, упряжки волов. Дает одну меру, а получает пять.
— Так пусть не платят ему втридорога, — подзадоривает Рамон.
— Заплатишь. Не хочешь, а заплатишь. Ведь у него в компаньонах Комета. Если не уплатишь Бенито, то Майор с солдатами все заберет у тебя.
Торибио поясняет:
— Майор — воинский начальник сьерры. Кометой его зовут потому, что майорская звездочка ослепительно блестит на его фуражке. А поскольку он сдвигает головной убор почти на самый нос, то концы звезды торчат как рога, готовые пронзить любого. И из-под фуражки — прямые, как кобылий хвост, усы. Рожа у него прыщеватая и вечно красная от водки. Он известен тем, что необычайно быстро выхватывает пистолет и без промаха стреляет в индейцев. «Самый лучший индеец — это мертвый», — его любимая поговорка. Предание гласит, что если по небу летит звезда и за ней стелется растрепанный хвост, — жди беды, и это очень похоже на звезду и усы майора. Что могут противопоставить ему индейцы? Они прячутся, когда на тропе раздается цокот копыт темно-бурого скакуна, идущего танцующей иноходью, и показываются пресловутые рога майора. Мы уверены, что нас ожидает какая-то беда.
Пока говорил Торибио, индейцы смеялись, хотя следовало бы рыдать. И Торибио тоже почему-то смеялся. Торибио — это особый тип. Он был пастухом и резчиком тростника на побережье. Он вернулся оттуда больным: с распухшей селезенкой желто-зеленым, цвета болотной воды, телом. Вылечили его куаксиоте[44], цикутой, «бородой» молодых кукурузных початков, настоенной на лапах сверчка. И это не пустая болтовня — вот он сидит передо мной, толстый, старый и болтливый. Обычно, начиная свою речь, он произносит «вот те на». Так мы и зовем его — Торибио Воттена. Он славный парень, и хотя заядлый говорун, но способен пожертвовать жизнью ради правды, сказанной прямо в лицо. Он — ось, вокруг которой вращается колесо наших бесед. Хервасио относится снисходительно к его выходкам, внимательно и с уважением выслушивает.
Трудно было ввести обычай собираться только за тем, чтобы поговорить. Но помаленьку, да потихоньку это вошло в привычку, и наши собрания стали обыденным явлением. Не так-то просто можно было заставить индейцев раскрыть рты. Поначалу Рамон и я чертили на земле на расстоянии пяти шагов одна от другой две параллельные линии и бросали медные монеты от одной черты к другой. Эта игра заинтересовала индейцев. Через некоторое время мы стали играть на сигары до тех пор, пока не скрывался пылающий диск солнца и мы не оставались в потемках. Тогда индейцы молча усаживались на корточки. От них исходил запах сырой соломы, дымной хижины и горячей глины.
Бесконечная покорность светилась в их взорах, устремленных в пространство.
Обычно Рамон начинал говорить первым, пока не включался Торибио. Мы говорили о земле, дожде, скоте. Братья-коры сидели, погрузившись в свои мысли, задумчивые и молчаливые, пока наконец тема не задевала их за живое. Тогда они роняли несколько слов и снова погружались в молчание. Но Рамон скоро нашел их слабое место: ругать Майора. Когда он напыщенно произносил, что Комета такой-сякой разэтакий, все собравшиеся зло посмеивались. И для того чтобы они поделились своими заботами и печалями, нужен был небольшой шаг, который обычно ловко делал Торибио.