Мы знали, что Тихой не любит выслушивать советы от Белянкина, а наши замечания кое-как терпит. Мы нашли изъян в его макете «Одессы» и убедили, что надо немного переделать. После этого упросили Тихого, что когда приведем Белянкина, пусть Тихой говорит только «да, да», а если не в силах, то пусть молчит и кивнет хоть разочек.
— Алексеич, — сказали мы Белянкину. — Этот самый Тихой никак не хочет нас слушать. Помогите нам!
— Не хочу на него глядеть!
— Алексеич, он же испортит прекрасную вещь! Ведь он только делает вид, что вас не слушает. Он еще как слушает!
Старик замялся. Этого нам было достаточно!
Вечером мы сидели в каюте Тихого, пели песни, жалели, что нечего выпить по такому случаю, ели воблу и называли Белянкина «товарищ консультант»…
Самый конец декабря. От Гриши-радиста мы узнали, что идем к танкеру. Будем бункероваться — брать запасы топлива и воды, после чего пришвартуемся к китобазе, она уже отбункеровалась.
И вот, упруго покачиваясь на «пружинах» из льда и воды, «Одесса» вошла в разреженное белое поле, уходящее за горизонт, к континенту. Под прикрытием льдов мы смогли спокойно стать бок о бок с танкером.
Что стало с серой Антарктикой и ее темной водой? Небо тускло-голубое, но чистое. Солнце светит матово и будто прислушивается к этой дикой и обманчиво ласковой тишине. Летит белый голубь, и от этого белая тишина кажется огромной, в ней затонул этот южно-полярный край, два стальных корабля, прижавшихся друг к другу, маленькие человеческие фигуры.
Мерный глуховатый шум машин, толстые шланги с неслышным потоком в них темной крови для мощных дизелей, голоса людей — все кажется вызовом этой тишине, колыханию льдин, голубым и оранжевым переливам воды. Я так долго стою на палубе, что рукава брезентового ватника становятся холодными, а кожаный верх шапки-ушанки теплым на ощупь. Покой в природе обычно оглушает. Покой в Антарктике не дает ни на минуту забыть, как далеко мы и, в сущности, одиноки: сюда быстро доходят только радиоголоса и очень долго идут корабли.
— Еще немного, начнется настоящая работа. Так я и не закончил кораблик, — говорит Тихой. — Ну леший с ним, до обратного рейса… Слышишь? Визжат, мореплаватели!
Через открытый в корпусе танкера иллюминатор доносится визг поросят. Пронесся по мосткам над трубами, гонясь за кошкой и звонко заливаясь на всю Антарктику, щенок овчарки. У нас смех:
— Да у них там Ноев ковчег, ребята!
Рыжеволосая девушка быстро пробегает по мосткам с открытой головой и поднятым, прижатым на шее пальцами воротником стеганки.
— О, у них тоже бабы есть! Эй, покажись, рыженькая!
Как всегда, находятся знакомые. Лева Синицын, обрадованный нечаянной встречей, перекрикивается с приятелем, матросом танкера — детиной в синем свитере, а толстушка Раиса, стоя рядом с Левой, начинает в шутку поругивать соседа:
— Я замерзаю, хоть бы мне чего предложил: у тебя ватник, фуфайка!
— Не только это, глазастая! Смотри: еще душегрейка. Иди ко мне под ватничек! — Синицын привлекает к себе Раису и стягивает петли с пуговицами.
Детина в синем свитере крутит головой, видно, как причмокнул, заулыбался, стал пальцем показывать: к нам, мол, ее давайте!
У нас снова хохот: позавидовал! А Раиса выскользнула из ватника и, став спиной к борту, закраснелась…
Уже к вечеру мы встречаемся еще с одним судном — с китобойцем. Наш радист вызвал его, когда заметили первых китов.
Я как раз в это время выходил на палубу почистить сапоги и услышал: вдруг что-то фыркнуло за бортом, точно лошадь. Глянул — по левому борту рядом с судном показались выгнутые спины двух огромных животных. Медленно и дружно поворачивая тело, как колесо, они погрузили спинные плавники в воду, подержав напоследок над водой обвислые лопасти хвостов. Остались только две воронки, превратившиеся в овальные зеркала, окруженные рябью.
Киты резвились, заныривали под днище «Одессы» и не спешили исчезнуть, слишком занятые друг другом, — это их погубило.
Через полчаса после вызова охотника мы увидели, как под углом к нам, медленно надвигаясь на судно, шел китобоец «Громкий». Между нашим бортом и его носом, на котором явственно чернела гарпунная пушка, показывались из воды и снова скрывались коричневые спины китов. Гулко и крепко ударил выстрел. Через несколько секунд стало видно, как натянулся линь: кит пошел в сторону и накренил китобоец на левый борт.
«Громкий» некоторое время так и стоял в наклоне, словно растерянно размышлял. Кит держал его, часто пуская фонтаны и, подобно фонтану, сильной струей выбрасывая из раны перемешанную с пеной кровь. Рядом с загарпуненным бок о бок шел другой кит — должно быть, самец. Только когда самка стала затихать, самец отстал. Но китобоец, развернувшись, ударил и по нему.
После этого наше судно заработало винтом и стало медленно удаляться, оставив «Громкий» качаться на поднятых нами волнах.
Конечно, все сразу заговорили о китах, пингвинах, тюленях… Плотник Тихой и старик Белянкин вспомнили, как на китобазе однажды поймали маленького пингвина. Тот пошел по палубе, проявляя свое любопытство, и неожиданно свалился в горловину жиротопенного котла, да и сварился бедняга!..
…Сейчас белая ночь, не спится. Бессонно это зеленое на восходе небо; там, чуть отступая от горизонта, замер силуэт высокой бокастой китобазы, рядом — маленький китобоец. Завтра нас подпустят к борту флагмана. Ветер доносит к нам что-то вроде запаха жареной печенки. Говорят, этот запах жироваренного завода, если подойти поближе, может вызвать тошноту и только усиливает впечатление от китобазы как огромного жиро- и мясокомбината. Ничего романтичного, если кто гонится за романтикой.
Я ожидал, что флагман флотилии будет выглядеть грандиозным кораблем, плавучей «Малой землей», но утром увидел что-то вроде длинного и высокого, но не кажущегося в океане огромным, многоэтажного дома. Настолько длинного, что база была как бы составлена из двух кораблей.
Дымный и мощный плавучий завод с экипажем в шестьсот человек — китобаза сверху вниз взирала на подходившую к ней «Одессу». И чем ближе — тем больше, пока не оказалось, что капитанский мостик нашего судна и разделочная палуба китобазы находятся на одной высоте. А чтобы увидеть на крыле командного мостика базы широкую фигуру капитана-директора в оранжевой куртке, его толстое лицо и большую с крабом черную фуражку, надо было задирать голову.
Все, что было для меня прежде чужой жизнью и работой особенных, двужильных людей, — вот оно здесь, рядом!
К корме флагмана подходит китобоец, гремят мощные лебедки, туши китов поднимают по наклонному слипу на кормовую разделочную палубу. Свинцово-тяжелые длинные пласты сала отдирают при помощи лебедок, отслаивают и разрезают ножами. Дальше — уже на центральной разделочной палубе — туши «разбирают на части», и все исчезает в дымящих горловинах котлов.
Разделочные палубы большие, как площади городов, но людям там тесно. Они карабкаются по тушам с фленшерными ножами (на длинном древке стальной полумесяц лезвия), держа эти ножи, как винтовки, на изготовку. Они копошатся возле туш. Они управляют механизмами. В нос мне ударяет запах с китобазы, кажущийся теперь густым и душным, от него после свежести океана мутит. «Ого, — подумал я, — полсуток такой страды зададут жару!»
…Вечером того же дня, за шесть часов до наступления нового года, с нашей смены началась погрузка китового мяса в трюмы рефрижератора.
Все, что было раньше, представилось мне забавой: и то, как мы драили палубы, занимались покраской, и то, как готовились к погрузке, осваивали новое морозильное оборудование. Все равно что шутливое крещение новичков в «купели» при прохождении экватора!
Двенадцать часов подряд шли и шли с китобазы на наши головы бумажные мешки с мороженым мясом — по шестьдесят в каждой грузовой сетке. Мы набрасывались на них и растаскивали, укладывая штабелями. Из пятнадцати ртов вырывался пар: в трюме все время удерживался искусственный мороз, хотя в широкий люк, дымясь, входил более теплый, минус три, антарктический воздух. Судно качало. Вместе с сеткой к нам спускался огромный крюк, за ним тянулась железная цепь и вращающееся металлическое ядро — грузило, величиной с голову. От качки ядро то спускалось, то взлетало над нашими головами. То и дело звучали окрик или шутка.
— Берегись!
— Не бойся, ядро пуховое!
Втянувшись в работу, моряки даже чудили: свистели, весело покрикивали друг на друга, запевали озорные песни, устраивали «массовый хохот» — такой, что он, может быть, долетал из трюма до мостика. Больше всех хохотал и шумел Сережка Здор. Даже ворчливый лентяй Лоза и тот вплетал свой громогласный гогот в общий азарт. Один лишь Дяглов кисло морщил свою помятую физиономию, будто кот, которого щелкнули по носу. Взлетающее ядро не пощадило его первым — оно опустилось возле самого его носа, Дяглов отшатнулся. Мешок выпал из его рук, твердым ребром ударил по ноге.
— Пустяки, — стискивая зубы, проговорил Дяглов. Он начал хромать, но таскал и таскал мешки, явно боясь, что его могут обозвать симулянтом. Вскоре он так стал кривиться от боли, что я, не утерпев, посоветовал:
— Не шути с этим, иди к врачу.
Он будто этого и ждал, сразу полез наверх, провожаемый неприязненными взглядами товарищей.
— У него нога распухнет, — сказал я.
— Он сам давно весь распух, — ответили мне.
Видно, его спесь так набила всем оскомину, что никому не хочется быть к нему справедливым и ему посочувствовать.
Вслед за Дягловым пострадали еще два матроса. Одного из них ударило крюком по голове. Ушанка смягчила удар, но из рассеченного надбровья брызнула на мешки кровь.
— Ребята! — крикнул плотник Тихой. — Больше не подходи к мешкам, пока не поднят гак! Чуете, качка усиливается.
Беречься, впрочем, было некогда: чем заметней качало, тем быстрей надо было работать. Антарктика хорошей погодой не балует, надо успеть как можно больше. Сверху все чаще раздавались свистки Белянкина: «Идет груз!» На базе темп работы убыстрился. Электрокран начал подавать сетки через каждые шесть минут. Шесть минут — шестьдесят мешков. Народу на китобазе много, они там часто меняются. Нас же сменить некому. Трюм заполнился туманом. Мы мелькали в нем как тени.