— И зачем это чертово мясо? — крикнул Здор, когда ему надоело таскать эти неудобные сорокакилограммовые плиты. — Для колбасы? Я эту колбасу не покупаю!
— А для зверосовхозов? Сколько скота сохранится! — возразили Здору. — Главное, через него не передаются болезни. Самое лучшее мясо для зверосовхозов — это китовое и тюленье.
Кто-то подшутил:
— В старину китов били из-за уса, лампадного масла, ерунды всякой, а теперь: пищевой, медицинский, технический жир, мясо, витамины, лекарства, питательная мука. Теперь китам нельзя на нас обижаться!
— Лекции читаете? Будто я сам не знаю! — уныло отозвался Сережка, вытер вспотевший лоб и подогнал неповоротливого Лозу: — Ишь ты, хитрован! Бери, бери мешок, а потом уж я! — когда Лоза охотно и даже услужливо посторонился, чтобы дать Здору подход к мешкам. — А то вдруг тебе не хватит!
Лоза, здоровый, как бегемот, недовольно надул губы и медленно поднял очередную ношу. Возле него в это время стоять опасно: может свалить мешок тебе на ноги. Когда он тащит — толкается, ни на кого не глядит, один раз чуть не сшиб кого-то с ног. Все стараются огибать Лозу, как судно айсберг.
К полночи уже не «играли в смех», но еще продолжали подшучивать. Я к этому времени, на удивление самому себе, еще не потерял способности смеяться — от нервного возбуждения, должно быть. Это немного помогало в работе. Но у меня уже ныло под коленными чашечками, а моим рукам никак не удавалось ухватить мешок поудобней — все выходило тяжело. Мешки теперь выстроились стенками и обиндевели, от этих стенок спускались ступени, тоже из мешков. Приходится переступать и подниматься с одной скользкой ступени на другую, держа в руках плиту, бьющую по коленкам.
— Да ты не спеши так, — советовал Тихой, видя мое напряжение. — Выдохнешься.
Мне было трудно, но я не мог себе в этом сознаться: ведь это только начало! Потуже затянул поясной ремень. Решил ни за что не отставать от товарищей. И постарался выбросить из головы мысль о времени.
Когда я во время коротких перерывов изредка поглядывал вверх из трюма, закидывая голову и следя за далекими светлыми облаками белой ночи, я забывал, что сейчас не двенадцать часов дня, а почти двадцать четыре часа по судовому времени.
К двадцати четырем часам мы приняли половину спусков. Как в награду всем нам принесли праздничные радиограммы. И тут же объявили:
— Разбейтесь на две группы: одна отправится в столовую, другая будет продолжать работу до ее возвращения.
Моряки начали карабкаться наверх. Среди оставшихся были плотник и я.
— Ну что? — переговаривались и пересмеивались между собой моряки. — Как жена?
— Любит: дорогим назвала и целует!
— Тогда порядок!
— Полундра! — раздался сверху голос и свист старика Белянкина.
Новая сетка, наполненная шестьюдесятью мешками, спускалась в трюм…
Так мы встретили первую минуту Нового года там, где, как шутят китобои, Земля на китах держится!.. «Все равно чужое время! — подумал я, отдуваясь и забывчиво снимая шапку с разгоряченной головы. — Для нас настоящий Новый год наступит позже, когда о нас вспомнят за праздничным столом и скажут: „За тех, кто в Антарктике!“»
Впрочем, это все же не помешало нам новогодние десять минут провести вполне по-земному.
Я принес в столовую несколько бутылок минеральной воды — остатки выданного нам в тропиках. Белянкин достал воблу и банку варенья — из запасов, имеющихся у него благодаря заботам его старушки. Тихой положил на стол большой кулек с яблоками. Жаль, не было с нами нашего Левы Синицына — он работал в другую смену и сейчас спал.
Праздничный стол был застелен чистой скатертью и, можно сказать, ломился от яств: курица, рыбный холодец, икра, сыр, салат… С других столов дежурящая сегодня официантка Татьяночка проворно убирала грязную посуду. Мы все посмотрели на нее.
Татьяночку у нас любят и оберегают от грубостей. Она кажется хрупкой, но ловка и лучше других девушек переносит качку. Даже в жестокий шторм, прижимаясь бедром то к краю одного, то другого стола, она умело балансирует подносом с тарелками. Быстры ее картавые и мягкие ответы горластым мужчинам:
— На здорловье!
— Сейчас вам будут вторлые.
Еще забавней звучит ее голос, когда она в камбузе напевает любимую песенку:
Карламба,
Синьорлы, синьорлы…
На шутки Татьяночка всегда улыбается, но их так много, что, наверное, она устает от своей улыбки. На целый рой любезностей она отвечает терпеливым вздохом:
— Как же вы мне надоели, господи!
Сейчас старик Белянкин галантно приглашает ее к столу.
— Татьяночка, садись к нам, у нас клубничное варенье!
Девушка молча скользит между столами, поправляя тыльной стороной ладони выбившиеся из-под косынки льняные пряди. Руки у нее тонкие, но округлые, вся она — светлая. Подсела, обрадованная, праздничная в своем белейшем халатике, улыбнулась:
— От варленья никогда не откажусь.
— Далеко дочка от мамы, чтобы мама могла угостить! — сказали мы. — Ну, с Новым годом! — выпили по сто граммов спирта за тех, кто далеко от нас, и запили «боржоми».
— И чтобы им ничего не угрожало, никакие ракеты, — проговорил Тихой. — И чтобы всем поскорей вернуться к семьям…
— Эх, сидеть бы сейчас в некачающейся комнате, ждать гостей!.. — мечтательно сказал один из морозильщиков.
Я съел две столовые ложки сахарного песка (никогда раньше мои мышцы так явственно не просили сахара). Глянул в иллюминатор.
Смещаясь то вверх, то вниз, колыхались лиловые и белые волны, они отражали белое и ясное до озноба ночное небо. Вдали, похожий на темное облако, бело дымился от снежного бурана на его склонах один из обледенелых необитаемых островов Баллени. Раньше я даже не знал, что есть такая группа островов и что она помечена на любой карте южного полушария. Этот остров чужд нам своей безжизненностью. Для нас он, пожалуй, не столько сама земля, сколько воспоминание о ней…
В нашей столовой тепло, уютно, стоит зеленая фанерная елочка, выпиленная и покрашенная плотником, увешанная игрушками (девчата сделали), — если прищуриться, похожа на настоящую. Но, глядя на эту елку, о чем только не задумаешься — правда, всего на минутку. Ведь внизу, в трюме, тебя ждут товарищи, а за переборками столовой слышен надсадный стон базовского электрокрана!
Выпив, старик Белянкин вдруг загрустил и стал припоминать обиды — как над ним подсмеиваются молодые матросы.
— Я доволен, что еще могу залезть даже на мачту, но мне давно пора этого не делать, а какие-то сопляки плохо со мной обращаются!
Мы стали его успокаивать и за оставшиеся в нашем распоряжении пять минут кое-как развеселили.
— Уйдешь на пенсию, — сказал Тихой, — кто будет моим критиком?
— Ты без меня свое дело знаешь, — одобряя и все так же завидуя, возразил старик. — Только нос не задирай, может, пригожусь! — Лицо старика стало одновременно печальным и лукавым, и все рассмеялись. Татьяночка схватила Белянкина за руку и потянула фотографироваться.
Сережка Здор все успел — и выпить, и закусить, сбегать в каюту и вернуться оттуда с фотоаппаратом.
— Моментальное фото! — возвестил Сережка и запечатлел «для истории» официантку Татьяночку под руку с улыбающимся стариком лебедчиком на фоне фанерной елки.
Пока не прошла белая ночь, мы посматривали на циферблаты часов через каждые полчаса — и каждые полчаса казались часом. Но к утру, окрасившему в оранжевое облака, каждые десять минут стали тянуться как полчаса. Настолько мы потеряли реальное представление о времени.
Все чаще наше судно вздрагивало от смягченных кранцами ударов о борт китобазы (кранцы здесь — туши убитых китов).
Лоза уже ворчал, бубнил, ругался не переставая. Парня выводило из себя, что его торопят и клюют за нарочитую медлительность и отлынивание. Он пробовал уйти на палубу, пристроиться под команду боцмана, но его оттуда турнули. Даже Здор, под конец снова повеселевший, стал высмеивать Лозу:
— Он досачкуется! Жалуется на один радикулит, а заработает десять радикулитов! Аж посинел от холода, а не работает. Эй, Лоза, давай шевелись! Для чего, думаешь, мы работаем? Чтоб согреться!
— То смеялись, пели, а то ругаться из-за тебя стали. Кончай! — кричали Лозе.
К концу смены я уже с трудом доносил до места подряд три мешка вместо должных четырех-пяти и невольно старался уложить поближе или дотащить волоком. Хочешь одной ногой стать на мешок-ступеньку, но с трудом удерживаешь равновесие на другой ноге. У бывалых ребят и то ноша чуть не вываливается из рук — это они отвыкли: еще раза два так поработать, и все втянутся, а через две недели смогут сделать в два раза больше!
Моряки стали работать хмуро, все молчком; только у Тихого в тумане весело посвечивают золотые зубы да глаза под рыжими бровями.
— А ты здорово держишься, — подбадривает он меня. — Тебе в новинку, а ты — ничего!
После его слов оказывается, что у меня еще есть в запасе смешинки.
В шесть утра нас сменили. Мы приняли более ста нагруженных сеток — около трехсот тонн мяса. Мы выдержали темп, заданный моряками китобазы. Багрин остался нами доволен.
Выйдя на палубу, я с радостным удивлением почувствовал, что еще никогда не был так жадно внимателен к «скучным» цифрам труда и не ощущал их так наглядно своими набухающими и начинающими побаливать мускулами, как в это новогоднее утро.
Лева Синицын, которого я встретил идущим на вахту, сказал:
— С крещением!.. Кстати, по данным бюро прогнозов нашего судна (он имел в виду барометр), сегодня ожидается шторм!
Я еще спал, когда разгулявшаяся непогода прервала грузовые операции и «Одесса», чтобы не зря болтаться в открытом океане, двинулась помогать китобойцам — разведывать китов.
И вот за бортом — ветер в девять баллов, словно сорвавшийся с тормозов. Мы быстро привыкаем к его грохоту и перестаем его замечать.
Океан в шторм, как утверждает Синицын, еще подростком работавший бетонщиком, — это стройплощадка царя Нептуна.