Говоря о Польше, нужно непременно начать с Варшавы, потому что, как Франция — это Париж (но не только Париж), так Польша — это Варшава (но не только Варшава). Один может уехать из Варшавы равнодушным, другой скажет, что это прелестный город. Все зависит от времени, настроения, впечатлительности, наконец, просто от везения. Я узнал и полюбил Варшаву. Не могу сказать, что хорошо узнал Польшу, но старался узнать и уж, во всяком случае, полюбил эту страну.
Варшава не может ничем ошеломить. В ней нет Пантеона или Акрополя, небоскребов или Адмиралтейства, но у этого города есть свое «лицо», черты, присущие ему, и только ему. Надо только приглядеться, почувствовать его особенности, и тогда не полюбить его может только уж очень безразличный человек.
Обычно начинают описание города с его главных улиц, истории или памятников. Должен сразу оговориться. Эти записки — не путеводитель, не попытка конкурировать со стариком Бедекером. Я попробую показать, как живут наши соседи, как живут их города.
В Варшаве любят цветы — это верно, но не точно. Лучше сказать так: варшавяне умеют любить цветы. Цветы растут на газонах и клумбах, их продают с рук, на лотках и в больших магазинах — все это обычно, но нигде я не видел, чтобы с ними обращались с такой заботливостью. Нигде не увидишь огромных уродливых вязанок, которые у нас почему-то называют букетами и иной раз преподносят дорогим гостям, чтобы сделать приятное. Нет, каждый цветок живет сам и дает жить соседям. Можно подарить одну розу, но зато эта роза всегда замечательна. Ее заботливо вырастили в саду или оранжерее, осторожно перевезли в магазин, спрыснули водой, чтобы капризной розе не стало дурно, обернули целлофаном, перевязали ленточкой. Теперь цветок можно дарить кому угодно.
Когда дворникам прибавляется работы и мальчишки сбивают камнями красивые, но несъедобные каштаны, когда уходит золотая осень, на сквере в центре площади Спасителя еще долго сдержанным огнем горят желто-оранжевые астры, посаженные так тесно, что они совершенно скрывают землю и грязноватую зелень стеблей.
Через площадь Спасителя проходит Маршалковская — самая оживленная варшавская улица. Ее отрезок у площади Спасителя и площадь Конституции составляют центр города. Центр «украшен» теми тяжеловесными и грубыми формами, которые до недавнего времени пытались выдать за стиль социалистического реализма. Под девизом борьбы с религией зданием гостиницы перегородили улицу поперек, оставив узкий проезд сбоку и закрыв костел Спасителя. Если бы уж совсем закрыли, нет — башни колоколен торчат над крышей гостиницы. На площади Конституции возвышаются «канделябры» — огромные причудливые фонари, которые, естественно, не горят.
Маршалковская меняется с каждым месяцем. Все больше неоновых реклам вспыхивает вечером — открываются новые магазины, кафе, выставки. Против Дворца культуры и науки растет «Восточная стена» — группа великолепных современных высотных зданий. По Маршалковской с утра до поздней ночи движется людской поток, у большинства в руках свертки и коробки — здесь можно купить все. Бросается в глаза почтение, с которым варшавяне относятся к правилам движения: вечер, ближайшая машина метров за сто, милиционера не видно, красный свет — все стоят и ждут зеленого. Непривычно и хорошо. Они просто любят свой город и уважают порядок.
Да, варшавяне любят свой город, Девятнадцать лет назад в Варшаве было восемьдесят шесть процентов полностью и четырнадцать процентов полуразрушенных зданий, но люди стекались со всех сторон к этой географической точке, и Варшава, разрушенная до основания гитлеровцами, поднялась снова и стала много краше, чем до войны. А раз уж мы заговорили о восстановлении Варшавы, то нужно побродить по улицам Старе Мяста — средневековой части города.
Есть много городов больше и, пожалуй, красивее. Эффектнее Старе Мяста древние кварталы Кракова, Таллина, Риги, но этот старый город, построенный заново после войны, имеет свое неповторимое обаяние. Он невелик, но чтобы почувствовать его прелесть, нужен не один день.
Старый город — это прежде всего Рынок[56], квадратная площадь, обстроенная со всех сторон высокими многоэтажными домами, вплотную прижавшимися друг к другу. На площадь выходят четыре узенькие улочки. Это все, и это чудесно.
Площадь не может поразить своими размерами, в ней нет великолепного простора Дворцовой площади Ленинграда, нет и незаполненного пространства Площади Парадов перед Дворцом культуры в Варшаве. Рынок — очень уютный, какой-то домашний. Тут нельзя ни охнуть от восторга, ни пройти со скучающим видом; просто приятно постоять, неторопливо поглядывая по сторонам. Рынок — это средневековые ремесленные гербы над витринами современных магазинов, негромкий стук каблучков по отполированной временем брусчатке и, конечно же, «Винярня Фукера». Два маленьких зала с низкими потолками и темной мебелью, модель фрегата, подвешенная к решетке окна, хорошее вино, чуть пощипывающее язык. За соседними столиками слышится негромкая речь, в мягком полусвете на стол ложатся размытые тени; и вообще не хочется уходить.
На узкой улочке один за другим кафедральный и иезуитский костелы: в первом суровая простота ранней готики, во втором — вычурность позднего барокко. С непривычки толстый ксендз, выглядывающий из клеточки-исповедальни, кажется персонажем «Севильского цирюльника».
Старый город живет. За фасадами, восстановленными по чертежам и фотографиям, современные квартиры, но в это как-то плохо верится, настолько хорошо сделана реставрация. В этих домах живут по большей части художники и скульпторы, веселый и приятный народ.
Если от старого города свернуть влево, то через двадцать минут можно выйти к памятнику жертвам гетто, героям гетто.
В сорок третьем, когда судьба войны еще решалась на Волге, в варшавском гетто вспыхнуло восстание. Почти без оружия, без воды, без простейших перевязочных средств, прямой связи с польским подпольем, без малейших шансов на успех повстанцы сражались до последнего вздоха. Фашисты сравняли огромную территорию гетто с землей, буквально не оставив камня на камне. Чудом уцелело несколько людей, рассказавших миру о трагедии.
Памятник восставшим стоит на широкой площади, фоном ему служат новые жилые дома, выдержанные в спокойном сероватом колорите. Все очень просто и торжественно, даже в солнечный день невольно пробирает холодок. Простая надпись на еврейском и польском языках, прямоугольная площадка постамента. Самое сильное впечатление он оставляет зимой. На простой каменной глыбе фигуры барельефов, припорошенные снегом, застыли в скорбном шествии, не имеющем ни начала, ни конца. На чистом снегу каплями крови горят живые гвоздики. Основная мысль памятника — МЫ ЭТОГО НЕ ЗАБУДЕМ! — выражена с необычайной силой.
Памятников в Варшаве, как и в любой столице, великое множество, старых и новых, своеобразных и банальных. Известный всем любителям музыки памятник Шопену в натуре гораздо лучше, чем на фотографиях. Ведь на фотографии нет шума деревьев и гомона детворы, ведь он стоит не на площадн, не на улице, а в Лазенках, а без Лазенок представить себе Варшаву невозможно.
Лазенки — очень большой и много видавший на своем веку парк в центре города. В парке гуляли нарядные барышни и бравые уланы, произносились речи и играли оркестры, из этого парка бежал от восстания великий князь Константин, переодевшись в женское платье. Во время оккупации здесь грелись на солнце мордастые эсэсовцы. Теперь парк «оккупирован» белками и детьми. В жизни не видел такого количества близнецов в колясках и вне колясок, как в Лазенках. За полчаса я насчитал более двадцати пар и бросил это безнадежное занятие. Белки в парке чувствуют себя хозяйками, охотно берут корм из рук восторженных малышей и страдают только от того, что их обкрадывают жирные и нахальные голуби. По дорожкам из одного пруда в другой деловито переходят лебеди, не обращая внимания на людей. Осенью парк усыпан золотом листьев, их пряным, сладковатым запахом пропитывается даже одежда.
На левом берегу Вислы, в Праге, спрятавшись за высокую стену новых домов, еще существуют «тюхи». Получив посылки от зарубежных родичей, некоторые обитатели окрестных деревень, стремясь превратить заграничные тряпки в обычные ассигнации, устремляются на тюхи. Здесь можно купить ковбойские джинсы с обусловленным модой количеством заплат, плащ, свитер, пуговицы, шубу — все на свете. А можно ничего не купить, а просто поторговаться в полное удовольствие. Торговцы обладают довольно бурным темпераментом: хватают за рукав и тянут в сторону своих сокровищ с азартом игроков — а вдруг купят? Поскольку рукав все-таки жалко, жертва, несмотря на бешеное сопротивление, иногда все же покупает что-нибудь. Но это явные новички. Большинство приходит сюда, выражаясь по Гиляровскому, «на грош пятаков купить». Они торгуются до хрипоты, по десять раз возвращаясь и отходя, божатся и произносят страшные клятвы, стараясь внушить упрямому торгашу, что только им и только за предлагаемую цену стоит продать желанную вещь. Гам стоит невероятный, невольно ждешь, что из-за ближайшей палатки покажется разносчик из «Клопа» Маяковского, рекламируя «бюстгальтеры на меху» или подобный чудной товар. Вокруг палаток целый день бродит самая разнообразная публика.
Бывая в каком-нибудь городе, я непременно захожу на кладбище, потому что характер кладбища много говорит о традиции города, многое можно узнать о людях, живущих в городе. 1 ноября вся верующая и неверующая Варшава устремляется на городские кладбища. День нерабочий, традиционный день, посвященный тем, кого уже нет, но о ком помнят. Транспорт меняет маршруты, цветов на улице продают в несколько раз больше, чем обычно, и еще за неделю в магазинах появляются плошки всех цветов и фасонов. Плошка наполнена стеарином, в середине торчит толстый фитиль. Набив ими карманы, варшавяне гроздьями обвешивают трамваи и автобусы. Одно из самых посещаемых кладбищ — военное, заполняется множеством людей еще в первой половине дня. В Польше тр