Было сравнительно тепло, редкий снег таял, едва коснувшись земли. Знакомство с зимней столицей Польши начал обычным способом — напрямик по любой улице, куда глаза глядят. Глаза глядели прямо на склон ближайшей горы, на склон так на склон. Улица, скорее дорога, идет между виллами-пансионатами. То гордые, то смешные названия: «Альбион» (дети «Альбиона», прыгая по лужам, играли в волейбол), «Шопеновка», «Идиллия», «Гренада» — и так до бесконечности. Время от времени проезжают извозчики — краса и гордость Закопане. В пролеточках сидят и наслаждаются пассажиры, большинство очень давно или никогда не передвигалось подобным способом. Предпочитаю собственные ноги — и видно лучше, и дешевле.
Дорога идет в гору, пока не упирается в симпатичную деревянную церковку, у которой сворачивает на мостик через бешеный ручей (избитое, но, увы, правильное выражение). Берега выложены булыжником, и вода прыгает между камнями как живое существо. В гору идет отличное шоссе, здесь совсем новенькие виллы стоят реже, они построены к открытию мирового первенства по лыжам, шоссе кончается у круглого павильона. Павильон тоже построен к началу первенства. За ним подковой стелятся по холму трибуны, над всем этим большой трамплин. Пусто, снега на трамплине нет, и все это выглядит заброшенным при всей своей новизне. Закопане многим обязаны зимнему чемпионату мира 1962 года: десятки павильонов, магазинов, киосков изменили курортный городок. Строительство продолжается под аккомпанемент горьких вздохов любителей патриархальной старины — через несколько лет новые здания совершенно вытеснят старую деревянную застройку. Одно деревянное сооружение все же, наверное, останется — броская реклама мастерской по ремонту лыж. К шесту прибиты обломки лыж — похоже на макет елки. Плакат горячо взывает к туристам: «Лыжники! Не ломайте ног! Ломайте лыжи!»
Обхожу по запутанной кривой весь городок. Потом вагончик фуникулера поднимает меня вместе с группой восторженных венгров на Губалувку, метров пятьсот выше Закопане. Отсюда все видно как на ладони, за городком амфитеатром лезут в небо Высокие Татры. Низкие облака закрыли вершины, но и так впечатление очень яркое, оно грозит стать еще ярче — начинает всерьез пощипывать уши, нужно спускаться вниз.
Автобус, набитый до отказа, медленно добирается до Морского ока. Почти нет деревьев, скалы обступили со всех сторон это небольшое озеро. На мгновение из-за тучи вылезает солнце, и озеро вспыхивает как драгоценный камень. Следующая туча заглатывает солнце, в этом моменте всегда есть что-то драматическое; все гаснет, пейзаж принимает прежнюю суровость. Мне так понравилась дорога к озеру, что решаю дойти до шоссе пешком. Раскаяние наступает быстро, но не настолько, чтобы догнать автобус.
Небо несколько часов собиралось с силами и теперь обрушивает на мою голову весь подручный запас снега. В нескольких шагах ничего не видно, мокрый снег набивается за воротник и в карманы куртки, куда всовываю замерзшие руки. К счастью, до шоссе не слишком далеко, через полтора часа быстрой ходьбы с облегчением влезаю в кабину попутного грузовика и еще через час согреваюсь раскаленным чаем в своей комнате. Зима вернулась неожиданно, снег присыпал цветущие яблони, а крокусы в горах прикрыл толстой подушкой.
На следующее утро вдруг опять появилось солнце. Доехал до Кузниц. В Закопане снег стаял, а здесь лежал слоем сантиметров семь. Отсюда вагончик канатной дороги доставляет на Каспровый верх (правда, предварительно нужно выстоять солидную очередь). Это, конечно, не Джомолунгма и не Казбек, но все же две тысячи метров над уровнем моря. Вагончик ползет медленно[59]. Из-за разницы давления немного позванивает в ушах. Мачты стоят на большом расстоянии, вагончик болтается высоко над заснеженным лесом, и, хотя табличка объясняет детально, из скольких проволок сделан трос и с каким запасом прочности, чуть-чуть боязно, а вдруг оборвется? (Но, конечно, ничто не обрывается.) За промежуточной станцией лес кончается, внизу скалы, присыпанные снегом. Солнце вдруг исчезло: на вершине сидит облако, и слабый ветер не может его согнать. На склоне соревнования — слалом-гигант. Маленькие фигурки лыжников далеко внизу то и дело исчезают в густом тумане. Взяв лыжи напрокат, спускаюсь вместе с большой группой вниз. Туман. Видно плохо, несколько километров в сторону — и забредешь в Чехословакию; пограничникам время от времени приходится выполнять службу справочного бюро. И тут снег, и там снег; и тут горы, и там горы; попробуй разберись, где граница.
Канат, к которому, как крючки к перемету, подвешены металлические сиденья, втягивает лыжников обратно на Каспровый. Вагончик ползет вниз, и опять все залито солнцем. От Кузниц возвращаюсь пешком — жаль проехать красоту этой короткой дороги. Вдоль нее все время скачет веселая речка, кое-где проглядывают припорошенные снегом цветы.
Пора прощаться с горами, хотя уезжать от этого воздуха, снега и звенящей тишины не хочется. Астматический паровоз с черепашьей скоростью тащит свой небольшой груз. Сто пятьдесят километров за пять часов — такая скорость может душу вымотать. Но даже и этой дороге приходит конец. Снова Краков.
Утром было солнечно и шумно — 1 Мая. Шли колонны демонстрантов, на улицах столпились веселые люди, а я бегал по городу в поисках обыкновенной парикмахерской — государственной, частной, люкс или самой захудалой — лишь бы побриться. Нравственные муки небритого человека не поддаются описанию. У меня испортилась электрическая и не было обыкновенной бритвы. Государственные жрецы куаферного искусства и представители частной инициативы шли в демонстрации и скандировали приветствия, а я бегал, пока не нашел спасения под сенью вокзала. Сверкая глянцевыми щеками и насытившись в первом попавшемся баре, почувствовал себя человеком и понял, что на улице праздник. До вечера бродил по принарядившемуся городу, потом опять поезд, дорожные разговоры… Варшава.
Разложив на полу карту, я долго составлял маршрут третьего, и последнего путешествия. Принципиальный выбор направления не представлял сложности: объехал север, восток и юг, оставался запад. Труднее было с конкретным планом. Городов много, все интересные, времени мало. Уже потом я понял, что переоценил свои возможности: переварить все впечатления было просто невозможно. Поэтому в памяти остались наиболее яркие детали, кусочки увиденного. Например, запомнилась поражающая воображение чистота Познани, города, в котором неудобно стряхнуть пепел на мостовую. Запомнились часы на ратуше: каждый час распахиваются золоченые дверцы и два бронзовых козленка начинают сталкиваться лбами, отбивая положенное время. «Позорный столб» на Рынке, на его вершине рыцарь с мечом правосудия. К столбу уже не одно столетие никого не привязывают, и рыцарю скучно. Запомнилось братское кладбище, расположенное террасами по склону холма, широкая лестница к огромному обелиску с красной звездой, белые плиты, звезды и орлы, цветы и легкий шум листвы.
Города, городки и городишки. Запал в память Глогув. Город отстраивается медленно, несколько новых кварталов выглядят еще островом среди пустырей. То заблестит на солнце кусок майоликовой плиты, то зазвенит под ногой кучка позеленевших гильз. Огромный пустырь, покрытый двухметровым слоем кирпича и камня, разделен на квадраты. По «улицам» проложены рельсы, вагонетки постепенно вывозят мусор, целые кирпичи складывают в штабеля, обломки «тысячелетней империи» пойдут в дело.
Запомнился Дзержонюв. Мало кто знает, что такое кальвария. Я тоже не знал. Собственно, кальвария — это любое изображение крестного пути: картины, барельефы с изображением так называемых «станций» пути на Голгофу, их обычно двенадцать. Кальвария, которую я увидел близ Дзержонюва, была совсем другого порядка. Легендарный путь Христа по Иерусалиму воспроизведен в масштабе один к одному. Широкое поле, тишина и лучи заходящего солнца. На разном расстоянии — сто, двести, а то и пятьсот метров — стоят маленькие часовни. Узкая полевая дорожка соединяет их в одно целое. В каждой часовенке поблекшая почти лубочная картина: Христос перед Пилатом, распятие и так далее. Все вместе очень наивно и просто, а в сочетании с простором полей и лесом на горизонте представляет собой очень тонкую пространственную композицию.
Невозможно забыть Клодзко. Это совершенно игрушечный городок, то ли из сказки Лагерлеф, то ли из фильма Диснея, во всяком случае, поверить, что в нем живут самые обыкновенные люди, трудно, но они живут. Старые стены спускаются в зеленую воду, деревья перекрывают реку зеленым сводом. По-смешному деловитые домики, в одном из них гостиница «Под старым медведем», ну как не остановиться? Стройные колонны харцеров, форме которых смертельно позавидовали бы наши пионеры, ведут наступление на безмолвные бастионы Форта Вильгельма.
В горах недалеко от Клодзко стоит на вершине замок Франкенштайн, а в замке живут привидения, во всяком случае, по правилам хорошего тона принято считать, что они там живут. Дорога к замку вьется по заросшему лесом склону. На солнце замок выглядит совсем не мрачно. Всю обстановку, кроме нескольких заржавленных лат и копий, давно растащили. Не украли, правда, основного достояния — под башней сидит прикованный к стене скелет. Сидит и сидит, чей скелет, неизвестно, существует не меньше десятка разноречивых версий. Скелет придает общему впечатлению необходимую законченность, без него было бы уже не то. Старые пушки нацелены в долину. Механизм наводки в полной исправности, поэтому ядра предусмотрительно убраны, и местные мальчишки упорно их разыскивают.
В Ополе бродил по городу, уже несколько отупело глазея по сторонам — начала сказываться усталость от обилия впечатлений. Встряхнулся вечером на спектакле широко известного в Польше экспериментального театра «Тринадцать Рядов». Замечательный молодой коллектив сумел пробить сопротивление всех консерваторов от искусства и пользуется горячей поддержкой города. Ну разве это провинция?