утим пластинки. Их в радиорубке уже собралось великое множество, всяких: от рентгеновских пленок с музыкой из «Человека-амфибии», изготовленных бойкой ростовской фирмой, до записей Баха и Генделя, которые приобрел в светлую минуту старший механик Толя, решивший приобщиться к серьезной музыке.
А судно, как ни медленно мы идем, все дальше продвигается на север. Прошли бурное Рыбинское море и к ночи пришли в Череповец. Когда окончилась швартовка и стихли «двигуны», все мало-помалу выползли на палубу из кают, из «машины», из рубки — посидеть на крышке трюма и подышать свежим воздухом. Здесь, на этой излюбленной крышке, мы долго «травили», а потом кто-то, взглянув на часы, ахнул:
— Ба, одиннадцать, а светло совсем…
— Так то ж Север, — сказал наш капитан Евгений Семенович Рожков. — И спать нисколечко не хочется. Чем бы заняться? Может, пулечку распишем?
— Давайте лучше английским, — предложил радист Димка, и все побежали за тетрадями.
Английским мы начали заниматься все вместе еще на Дону. Старательнее всех занимались наши студенты-заочники, то есть почти половина команды: Толя, матрос Володя и механик Юра учились в Херсонском мореходном училище, Димка в институте связи, а капитан решил вдобавок к «мореходке» окончить и педагогический институт. И вот теперь все, галдя и дурачась, собирались на внеочередное полночное занятие.
— Почему не у всех тетради? — строго спросил прилежный Димка.
— Я потом перепишу, — сказал капитан.
Евгений Семенович был законченным скептиком, он сомневался в возможности заочного изучения английского языка.
— А у меня нет тетради, — виновато моргая, сказал добродушный боцман Толя Копытов.
Старпом Алик Роганов молча кутался в пеструю «рекламную» рубашку, под которой поблескивал на цепочке амулет — якорек (ох, и пижоны эти молодые штурманы!).
Так начался урок. Мы изучали заднеязычные и добросовестно давились спинкой собственного языка. И если бы не дружные взрывы хохота, то рыболовы, сидевшие на берегу, и влюбленные парочки, тщетно искавшие здесь убежища в белую ночь, наверняка подумали бы, что на палубе кого-то душат…
Все воскресенье нам пришлось простоять в Череповце. Главная улица из-за дождей, ливших в то лето чуть не каждый день, утопала в грязи. На боковых улочках непривычно для меня прозвучал перестук каблуков на деревянных тротуарах. Так бы и уехали мы, сохранив пренебрежение к «Черепку», если б вечером не пошли все вместе на танцы в тенистый городской парк и если б не вызвались потом провожать высокую веснушчатую Люсю, которая приехала сюда из Белых Ручьев и работала «в заводе» — на ЧМЗ. Вот тут-то, гуляя по светлому ночному городу, мы и попали в совершенно новый Череповец. Здесь были широкие асфальтированные улицы, хорошо спланированные зеленые скверы и огромные новые дома, светившиеся иллюминаторами круглых окошек в лестничных клетках — точно большие корабли. Это были еще одни Черемушки — десятые, а может, и пятнадцатые Черемушки на нашем пути.
А назавтра, после современных череповецких проспектов, мы попали на узкие водные проселки старинной Мариинской системы. По берегам Шексны темнела густая зелень лесов и лугов, низко нависали облака, готовые, уж в который раз за день, пролиться дождем, чернели потемневшие деревянные срубы изб и древних шлюзов, таких узеньких, что в них едва помещался наш рефрижератор. Темные бревенчатые строения системы удивительно гармонировали со здешними избами, лесами, узкими речушками. И везде бревна, бревна, бревна… Бревна, угрожающе плывущие навстречу судну («А, черт, попадет в насадку!» — сердито кричит Евгений Семенович); бревна, сваленные кучами на берегу; бревна, вынесенные водой на отмели и побелевшие, как кости древнего гигантского животного; бревна сосновые, осиновые, березовые. Когда-то этим путем пробирались на Волгу новгородцы — вверх по реке Вытегре, потом волоком до Ковжи, по Белому озеру и по Шексне. Петр Первый задумал устроить судоходный канал и сам прошел по лесам и болотам от Вытегры до теперешнего Анненского моста. И все сооружения этого старинного (и совсем неплохого для своего времени) водного пути напоминают о неукротимом Петре, потому что здесь, как было начертано на старом обелиске, «Петрову мысль Мария совершила».
Льет и льет дождь, а Мариинка несет свою службу, пропускает суда. Вон девчонки-школьницы садятся на попутную баржу. Вон две женщины в негнущихся плащах крутят допотопный ручной ворот, закрывая шлюзовые ворота. Мы с Аликом Рогановым прыгаем на берег помочь им: смотреть на это кручение просто нет мочи. На будке диспетчера висит выцветший плакат: «Дорогу рационализаторам!» И мы с Алькой решаем, что чуток рационализации здесь, и правда, не помешает. И все же красиво тут. Когда попадается большой промежуток между шлюзами, я поднимаюсь в рубку к Евгению Семеновичу.
— Ну и река! — говорю я с восхищением.
— Дрянная, Боря, река, — отвечает он раздраженно.
Постояв полчаса в рубке рядом с боцманом Толей Копытовым, который, не успевая утереть со лба капельки пота, крутит, крутит, до мозолей крутит штурвал, я убеждаюсь, что дела наши и впрямь плохи. Шексна петляет без конца, а из-за поворотов узкой реки то и дело появляются верткие буксирчики с рыбьими названиями — «Сиг», «Карп», «Ерш». За ними тянутся лихтеры и неповоротливые длиннющие плоты — звеньев на сорок. Перегородив речушку по диагонали, плоты прижимают нас к берегу. Толя отчаянно крутит штурвал. Рефрижератор вздымает бурую грязь: здесь совсем мелко. Эх, как беспомощно судно на этом мелководье и какой он неповоротливый, этот допотопный плот.
— Порвем, порвем плот, — говорит капитан, — их составлять-то знаешь каково… — Потом добавляет спокойнее: — Так, все. Сели на меляку.
Теперь мы на мели и можем пропустить плот. Он медленно тянется мимо нас. На одном из его последних звеньев шалашик с резным коньком, костер. У костра лежит молодой бородатый парень в телогрейке, плаще, резиновых сапогах. Он словно не замечает дождя, покуривает.
— Откуда? — кричит ему Димка.
— Из Белых Ручьев. Из леспромхоза.
— И долго будете плыть?
— Да с месяц…
— Ну и работенка, — говорит боцман Толя, которому тоже сейчас приходится невесело на руле.
Он у нас лучший рулевой, пожалуй, не только у нас, но и во всей экспедиции, и вот крутит теперь на этой Мариинке рогатую баранку штурвала до остервенения.
Плот прошел. Мы долго баламутим мелкую речушку, пускаем машины «враздрай» и, наконец, с трудом сползаем с мели.
— Видел, Боря, — говорит охрипший Евгений Семенович, — вот она какая, твоя красота.
Мне надо бежать на нос. Мы с великаном Митей все время на швартовке: подаем конец, швартуемся, принимаем конец. За сегодняшний день прошли уже с полдесятка шлюзов. Митя впервые в экспедиции, до этого шоферил в Измаиле. И в такие дни, как сегодня, он клянется, что больше его калачом не заманишь на этот проклятый перегон. Зато когда нам удается быстро пришвартоваться, а дождь вдруг перестает, хотя бы ненадолго, Митя весьма ощутимо хлопает меня по спине и кричит: «Не плачь, мы еще тé будем с тобой морякухи, настоящие мариманы!»
Но им конца нет, этим тесным деревянным шлюзам, а на десятом какая-то самоходка вышибла шлюзовые ворота, и получился простой. А потом все эти самоходки и буксирчики с лихтерами и плотами засуетились, норовя пролезть первыми в ворота, потому что здесь не было диспетчера, который возвышался бы над всеми в своей стеклянной башне и ставил всех на свои места громовым радиоголосом, как в новых шлюзах у волжских морей. Какой-то нахальный буксиришко «Байкал» воткнул нам в фальшборт неповоротливую баржу-лихтер, и от этого все стали еще злее: берегли-берегли судно, и вот помяли какие-то нахалы, а нам еще до Салехарда его гнать. Мы с Митей совсем измотались на этой бесконечной швартовке. Но тут прекратился дождь, и на бревенчатой стенке шлюза какая-то румяная девчонка в большом плаще, огромных брезентовых рукавицах и в сапожках, обтягивающих полные ноги, приняла у нас швартов. Митя сразу ожил:
— А что, солнышко-коченька, и много у вас еще этих шлюзов, чтоб ихней маме столько… И правда это, коченька, что тридцать девять штук?
Девчонка смеется в ответ на Митин измаильский политес и машет рукой.
— Да ну вас. И совсем не тридцать девять — уже десяток под воду пошло, а на их месте два новых построили…
Но тут сверху что-то кричит Евгений Семенович, мы с Митей беремся за дело, «мастер» не в духе, и шутки с ним сейчас плохи.
На следующем шлюзе мы начинаем выспрашивать бабку с крынками молока. Она говорит, что, и правда, затопят, а куда переселят народ, она не знает. Да это вроде бы и не особенно беспокоит ее.
— Затопют, милые, — говорит она, по-вологодски окая. — Море будет, Волго-Балт. Вон начальник-то шлюза, он скажет, он у нас молодой да ученый…
Начальник выходит из своей избушки на курьих ножках и охотно рассказывает, что еще год-полтора — и исчезнут под водой все эти древние живописные шлюзы и деревушки тоже, а возникнут новые моря: вот тут, к примеру, Череповецкое море. Проляжет новый канал — Волго-Балт, с большими современными шлюзами, гидроузлами и даже гидростанциями. Вот тогда широкой водной магистралью соединятся пять морей, и пойдут по ней настоящие суда, а не только эти — с мелкой осадкой. Оказывается, в Череповце пока еще грузы переваливают с озерных судов на другие, с меньшей осадкой, и двигаются они страшно медленно, так что по Мариинке провоз обходится дороже, чем по железной дороге.
— Но скоро этому всему конец, — говорит начальник. — Наш Волго-Балт — главный канал семилетки, комсомольская стройка, вот на Ковже увидите. — Он как-то по-мальчишески задирает нос, и нам становится ясно: он, как и та девушка в сапожках и бабка, ничуть не жалеет, что уйдет под воду эта прибрежная красота. — Вы, как матросы, учтите, тут вместо тридцати девяти малых шлюзов будет всего семь больших.
— Страшное дело! — радостно говорит Митя и хлопает меня по спине. Будто это и не он недавно клялся, что в первый и последний раз перегоняет суда.