одбородке часто отрастает щетина, и кто-то из ребят прозвал его «морским ежом». Великолепный работник и добрейший наш боцман Толя. Но у них на двоих — один тяжкий грех. Когда они срываются, капитан их пилит, они обижаются: ага, мол, ничего хорошего не помнят! Володька пишет заявление об уходе, за ним Толя… Ну а потом «входят в меридиан», и лучше тогда матросов не найти.
Пройдя по Белому морю в кильватере у морского буксирчика, мы входим в устье могучей Северной Двины. Лесовозы, лесовозы — ливанские, шведские, английские, болгарские, греческие, норвежские, немецкие, наши. Город леса, моряцкая столица Архангельск, последний большой порт на нашем пути.
Прилетел Наянов и теперь совещается с синоптиками и Леонидом Михайловичем Колесниковым, начальником Архангельского бюро погоды, который каждый год ходит с нашей экспедицией. Здесь прогноз погоды еще важней, чем на юге: предстоит выйти в моря Северного Ледовитого океана. Говорят, в этом году ледовая обстановка сложная. Пока даже ледоколы с трудом проходят проливом Вилькицкого.
Дел у нас по горло: нужно получить продукты, спасательное оборудование, буксирные тросы и так далее. А тут еще получка и последний большой город: надо же попрощаться. И опять Володька обижается и пишет заявление…
Отход! Отход! Караван собирается в Чижовке, где у тихих низких зеленых берегов Северной Двины чинно дремлют «иностранцы» — немецкие лесовозы «Марта Росс» и «Хельга Росс», норвежец «Рудгерт Виннен», какой-то англичанин. Рядом с ними наши перегонные суда кажутся букашками. И все же это мы, а не они пойдут в Карское море! Мы появляемся с музыкой. Димкина радиорубка взрывает тишину летнего вечера.
Настроение все же, пожалуй, тревожное. Разговоры все чаще переходят на северный перегон, на позапрошлогоднюю проводку, когда ледоколы во главе с «Лениным» протащили огромный караван через сплошные льды. Стармех Толя рассказывает, какой трудный был год:
— Ледокол, что ему? Он как рысак, и попер, и попер. Он ведь морские суда привык проводить, а тут самоходочка — триста сил. Ледокол прошел, за ним воду сразу схватило, а от атомохода такие кусочки летят, что как ни удар, так сразу и пробоина… В общем, когда на чистую воду вышли, только шпангоуты торчали, как ребра у цыганской лошаденки. Да… А тут с веста штормяга, баллов семь-восемь. И деться некуда. Обратно во льды не пойдешь. Стоим у кромки, аварийных судов полно: то подварить, то подлатать надо, а куда денешься? Шторм!.. Все-таки днем чуть подремонтировались, а ночью снялись. А в середине ночи такой штормина пошел, думаем, не пришлось бы шлюпочку спускать. Повариха тетя Паша купила себе и снохе швейные машины на Диксоне, она их на палубу вынесла и, как квочка, вокруг бегает: «Ой, что будет? Господи!..»
Алик с Димкой смеются, вспомнив тетю Пашу.
У боцмана Толи за ту проводку грамота якутского Совета Министров: что-то латали, ставили какие-то цементные ящики.
— Да ты, может, еще и сам увидишь, хотя я этого, конечно, тебе не желаю. Но посмотрим, подождем… — говорит боцман.
А ждать нам пришлось меньше, чем думал кто-нибудь из нас.
Рано утром седьмого августа мы вышли в море, пока еще довольно спокойное, серое, даже немного белесое.
Под вечер опустился густой туман. Я сидел в каюте, и вдруг упала белая пелена, будто кто-то снаружи занавесил иллюминаторы. По радио передали, что 735-я самоходка, «немочка», сразу сбилась с курса и полезла на «Беломорский-11». К счастью, на этом «сухогрузе» финской постройки стоял наш локатор, и аварии не произошло. К ночи туман рассеялся, но качать стало сильней. Караван наш представлял в ночи красивое зрелище: растянувшись двумя колоннами и чуть покачиваясь на волне, суда поблескивали белыми и красными огоньками и отражались в черноте моря, точно троллейбусы в дождь на московских улицах.
С утра снова сгустился туман, а когда он рассеялся, мы вышли к Канину Носу и встали лагом[73] с другими судами. Там дальше ждало нас беспокойное Баренцево море. Оно каждый год преподносит какой-нибудь сюрприз нашим караванам. Во время первого перегона, пятнадцать лет назад, оно переломило пополам баржи, а сейчас тоже прогноз плохой. Нужно бы отстояться за Каниным Носом. Но нет, слышны сигналы: короткий — длинный — короткий. По радио передали, что решено выходить: с юга надвигается ураган. В три часа дня мы вышли в море, и почти сразу же началась бортовая качка. Нас швыряло и клало с боку на бок, и больше уже не было спасения ни в каюте, ни на палубе, ни на мостике. Работы у меня на судне никакой не было, но это еще хуже. Только ночью удалось забыться на часок.
Проснулся от толчка. Рефрижератор содрогается, а потом дребезжит, точно старенький двухвагонный трамвай на стыке рельсов. За иллюминаторами взлетают хлопья пены. Шатаясь, выхожу на палубу. А палуба-то изгибается — как тогда на самоходке в Азовском море. Только там зыбь была меньше. Вот снова прошла судорога по стальному корпусу судна, снова выгнулась палуба, повис над водой нос, стукнулся о волну, взметая вверх пену, — и задребезжало все. Кажется, судно вот-вот рассыплется. Другим судам достается не меньше. Спасатель «Бравый» мотается как поплавок, а эти рыбацкие ПТС, предназначенные для озера Зайсан, чуть не на дыбы встают. Но «Бравый» — морской буксир, а рыбацкие суденышки поднимаются на одной волне, с ними ничего не случится. А вот что будет с «Беломорским», с самоходками? С теми, что поднимаются на две-три волны? По какой-то ассоциации вспоминаю Ломоносова, родившегося в здешнем краю:
Песчинка как в морских волнах,
Как мала искра в вечном льде,
Как в сильном вихре тонкий прах…
Потом вспоминаются вполне прозаические рассказы Наянова о том, как одну за другой ломало баржи у Русского Заворота и как наши торопились вытащить людей, потому что долго в такой воде не продержишься: три-четыре минуты — и тогда судороги, и конец. Чего только не полезет в голову от такой качки и от безделья. Лучше пойду на камбуз, сварю ребятам черный кофе покрепче. На камбузе причитает тетя Сима, наша новая повариха, из Архангельска.
— Ой, дура я, погналась за длинным рублем!
Время от времени, прерывая свои жалобы, она подбегает к борту. Гаврилыч ведет себя как истый джентльмен и не оставляет тетю Симу в беде.
— Ну, что ты причитаешь, — говорит он. — Может, еще и не утонем. Давай я кашу помешаю, а ты иди в каюту.
Я тащу кофе на мостик. Там сейчас и стармех, и боцман, и Евгений Семенович, и Алька, и новый старпом Альберт Днепровский. Они говорят, что уже полопались направляющие рельсы крана на комингсах трюма. А в форпике у нас мертвый балласт — сорок тонн, так что судно испытывает сейчас деформацию на излом где-то в районе первого трюма. Алька сменяется с вахты — он теперь второй помощник, и мы с ним поселились в одной каюте. «Спать буду, — говорит он. — Хорошо в шторм спать, когда знаешь, что ничего не случится». Я хочу спросить, откуда он это знает, но Алька уже храпит. В полночь ему на вахту. Я не сплю и без конца езжу по койке. Вот, говорят, на «Ленине» по две койки у каждого — для бортовой качки и для килевой, перпендикулярно друг к другу установлены. Впрочем, бессонница мучит меня недолго. Я заснул тяжелым сном и проснулся оттого, что кто-то сильно тряс меня за плечо и дергал за ногу.
— Подъем! Скорее вставай, скорее! У нас уже воды полтрюма! — Это Альберт Днепровский, наш новый старпом.
Еще ничего не соображая, сую ноги в сапоги, накидываю на плечи телогрейку и выбегаю на палубу, прихватив по дороге брезентовые рукавицы. Ох, и пакость же на палубе. Мотает из стороны в сторону, обдает холодными брызгами — дождь, волны, пена. У форпика и первого трюма суетятся ребята. Бегу туда, скользя по мокрой палубе. Стармех Толя и Юрка налаживают мотопомпу, она отсырела, фыркает, чихает и не заводится. Внизу в первом трюме Володька и боцман Толя рубят настил, чтобы опустить шланг мотопомпы. Да, вода плещется в трюме. А море беснуется, и дождь такой холодный и мерзкий. «Что делать?» Володька вылезает из трюма:
— Вот так, Боря, вода в трюме.
— Что делать?
— Быстро за пластырем, — командует Альберт.
Мы снимаем тяжеленный ковер пластыря. В трюме вода… Значение этого деловитого синонима отчаянному «тонем!» пока еще не доходит до моего сознания. Кряхтя, тянем пластырь. Надо заводить его под киль, но неизвестно, где пробоина. Дно первого трюма скрыто толстым термоизоляционным настилом, а уж там, под этим настилом, где-то пробоина, может быть, не одна, потому что вода прибывает быстро. Мы суетимся, прикрепляя концы к пластырю. «Осторожно, в воду не смайнайся», — твердит Евгений Семенович. А вода все прибывает. Боцман поднимает к нам мокрое от пота красное лицо, в трюме уже по колено. Мы и сами промокли до нитки под дождем.
С борта подходит спасатель «Бравый». Значит, Димка уже связался с радистом на флагмане. Вон на мостике Наянов и его заместитель Клименченко. Спасатель подошел совсем близко. Димка говорит, что они предлагают нам свою помпу. Волны швыряют спасатель из стороны в сторону. На мгновение он вырастает над нами черной громадой — кажется, еще чуть-чуть, и он обрушится на рефрижератор всей своей тяжестью. Евгений Семенович машет: «Отходите!» При таком волнении спасателю не подойти, а мы не можем поймать на лету девяностокилограммовую помпу. Оглушительно стрекочет наша мотопомпа, но вода убывает медленно.
— Евгений Семенович! — кричит в микрофон Клименченко; голос у него встревоженный. — До Колгуева сорок миль. Сорок миль до Колгуева! Продержитесь?
Откуда мы знаем? Капитан только машет рукой: «Отходите!» Того и гляди волны положат на нас «Бравый». Спасатель отходит. Мы остаемся одни… Нет, конечно, не одни: радист Кузьма передает с «Бравого»: «Следуем рядом!» Это тот самый Кузьма, что читал мне Есенина в Вилкове. В полутора кабельтовых за нами следует и одесская самоходка Вахтина: на всякий случай. Волны бьют и бьют в скулу рефрижератора. Нос качается — «дышит», его теперь тянут вниз и вода, и балласт. А под настилом хлещет вода и, небось, лопаются шпангоуты и флоры. Мы все возимся и возимся под дождем, но что можно сделать, если не знаешь, куда заводить пластырь. Ребята молчат, никто сегодня не шутит, и мне тоже становится ясно, что дело плохо. Море покрывается красноватым налетом — к рассвету. Вода все прибывает в трюме. Мы давно уже промокли до костей.