спит. А мать в это время делает свои дела. Руки у нее свободны, карапуз ей не мешает.
А вот в кафе сидит японская семья. Отец, мать и двое детей. Малышам по два-три года. Они сидят на высоких детских стульчиках, потому что с обыкновенных стульев им до стола не дотянуться (кстати, в любом кафе, в любом ресторане такие стульчики имеются). Отец и мать закусывают и смотрят телевизионную программу, а малыши едят фрукты. Едят молча и совершенно самостоятельно, не мешая родителям смотреть телевизионную программу.
…По тротуару парами идут десять маленьких школьников. Головы их на уровне пояса взрослых людей — так дети малы. Но идут они очень степенно, не нарушая порядка в строю.
Я глазами ищу их руководителя или по крайней мере старшего товарища. И делаю это совершенно напрасно, так как ни руководителя, ни старшего товарища с детьми нет. Дети идут одни. Но в сопровождении незримых спутников — внимания со стороны взрослых людей и величайшей заботы о детях.
Вот дети подошли к уличному переходу. Их белые рубашки и кофточки хорошо видны на фоне темных брюк и юбок взрослых людей. Дети подтянулись к бровке тротуара. И поток машин немедленно замер. Движение остановилось, чтобы пропустить малышей на другую сторону улицы. Остановилось без участия светофора, просто потому, что к переходу подошли дети.
Однажды, совершая прогулку на катере, я попал на небольшой островок. Был жаркий, солнечный день. Один из тех летних дней, когда вода притягивает с какой-то непреодолимой силой. Когда трудно удержаться от соблазна залезть в любую лужу, чтобы покупаться. Даже в луже!
А у нас под ногами лениво плескался целый океан. Прохладный, искристый, прозрачный… И не успел наш катерок порядком подойти к причалу, как мы уже барахтались в воде. Другого не могло и быть, так сильно было желание искупаться.
А в это время причал заполнился гурьбой японских школьников. Чистеньких, аккуратных, одетых в школьную форму. Завязалась оживленная беседа.
— Что вы, ребята, здесь делаете?
— Отдыхаем… У нас очередной отпуск на пять дней. Мы живем на этом острове в школьном лагере…
— А почему же вы не купаетесь? Жарко же!
— Да, конечно, жарко. Но купаться мы будем через два часа. Сейчас время купания наших девочек. Так установлено расписанием.
Мальчик объяснил очень убедительно. И заставил о многом задуматься.
Японцы очень любят детей, почти обожествляют их, но любят разумно. И, обожая детей, воспитывают их как спартанцев. Развивают в детях трудолюбие, волю, дисциплину и скромность, считая, что эти качества сослужат им добрую службу в будущем.
Ради будущего детей японцы в какой-то степени даже «ущемляют» их интересы. И считают эту меру нужной и оправданной самой целью формирования настоящего человека. Тем более что «ущемление» проводится так умело, что ребята практически не замечают его. И ни в коем случае не чувствуют себя обиженными.
Но о японской системе воспитания можно и поспорить. Можно соглашаться с ней и можно отрицать ее.
А вот детям разных оценок дать нельзя. Они просто хороши. Настоящие «цветы жизни» и притом «без шипов». Без капризов, без ненужного писка и напрасных слез. Правда, таковы только дети. Маленькие дети.
Но о некоторых японских юношах и девушках этого уже не скажешь. «Американский образ жизни» развратил какую-то часть молодежи и превратил в типичных представителей «свободного мира». Он, этот «образ жизни», создал в Японии нечто вроде японо-американцев, морально разложившихся молодых людей, не знающих ни рода, ни племени.
Город, окутанный голубой дымкой, лежит в ложбине на берегу моря. Красивый, современный город с широкими асфальтированными улицами и многоэтажными домами. Город залит солнечным светом и украшен зеленью парков и скверов. Я любуюсь этим городом с одного из холмов, окружающих его.
…По улицам бегут крошечные автомобильчики, по зеркальной глади реки скользят пароходы и во всех направлениях движется человеческий муравейник. Город живет полнокровной жизнью.
…И вдруг ослепительная вспышка.
Оглушительный взрыв потряс воздух, и ввысь рванулся исполинский «гриб». Солнечный город мгновенно исчез. Исчезли улицы, дома, парки. Исчез человеческий муравейник, исчезла жизнь.
И в долине остались лежать груды пепла и пылающих развалин.
Какое счастье, что взрыв — это лишь видение прошлого, возникшее в моем воображении! Страшное видение, навеянное тем, что передо мной лежит не просто город, а многострадальная Хиросима. Город атомного ужаса. Символизирующий теперь истребление, варварство, бесчеловечность.
И хотя я смотрю на новую Хиросиму, возрожденную из руин и пепла, я вижу над ней зловещий атомный гриб. Хиросима и «гриб» в моем сознании неотделимы.
Теперь я твердо убежден, что язык наш в общем-то беден. Описать можно далеко не все. Трагедию Хиросимы, например, описать нельзя. Потому что нельзя описать главного в трагедии — беспредельных страданий людей. Но показать можно. Показать хотя бы в фотографиях, сделанных очевидцами на месте взрыва.
Недаром говорят, что «лучше раз увидеть, чем сто раз услышать». Даже если увидеть можно только на фотографиях.
Фотографии Хиросимского музея буквально потрясли меня. Произвели впечатление во сто крат большее, чем любое описание, любой рассказ о Хиросиме.
В музее сотни уникальных снимков. На этих снимках — люди. Пока еще живые, но смертельно изуродованные взрывом, огнем, радиацией. На этих снимках руки, ноги, тела. Обгоревшие, гниющие, с облезшей от страшного жара кожей… На этих снимках лица, искаженные страхом и нестерпимой болью.
А есть снимки, на которых людей нет. На них видны только тени людей, отпечатавшиеся на каменных плитах. Тени людей, испарившихся при взрыве. Не погибших при взрыве, как мы говорили раньше, а испарившихся! И эти снимки производят самое большое впечатление, потому что такого история еще не знала!
Люди с фотографий проклинают, кричат, стонут! И предупреждают — не шутите с атомной бомбой!
Когда смотришь на фотографии, то невольно возникает вопрос, как же они делались. По размерам и четкости изображений чувствуется, что фотографы находились где-то очень близко от объектов съемки. А это значит, что они подвергались смертельной опасности — могли получить лучевую болезнь. Да, они этой опасности подвергались. Но об этом ничего не знали. Как не знали и еще десятки тысяч людей, пытавшихся по доброй воле или по долгу службы оказать помощь раненым.
Японцы после взрыва не сразу поняли, что имеют дело с атомной бомбой. И, не принимая никаких мер против радиации, ухаживали за ранеными, ходили по зараженной территории, фотографировали. Очевидно, никого из тех фотографов, которые делали музейные снимки, в живых уже нет. Они жизнью заплатили за то, чтобы показать нам страшный каприз «литл боя»!
«Литл боя»! Всего лишь «маленького мальчика»!
А что же мог бы сделать «биг мэн» — «взрослый мужчина»?
И что может сделать современная водородная бомба, имеющая взрывную силу в сотни раз большую, чем атомный первенец? Наверное, такая бомба может в клочья разнести всю Японию! Японский народ, понимая это, не хочет видеть свою родину растерзанной и испепеленной. Он хочет жить в мире и дружбе с другими народами.
Миллионы японцев говорят войне — нет!
И вот я опять в Токио. На душе и радостно, и грустно. Радостно потому, что я уже соскучился по родине. Грустно же потому, что не хочется покидать эту интересную и гостеприимную страну. Говорят, что так бывает всегда и со всеми путешествующими.
И опять я брожу по городу. Вижу знакомые улицы, наблюдаю шумную столичную жизнь, даже встречаю знакомых людей.
Для меня совершенно ясно, что ни улицы, ни жизнь, ни люди за время моего отсутствия не изменились. Но кажутся они мне уже другими: покрытыми европейским и американским налетом, скрывающим их японское существо. И это, видимо, потому, что в путешествии по стране я приобрел некоторый «жизненный опыт» и стал лучше понимать японскую действительность.
Теперь мое внимание привлекают такие мелочи, мимо которых раньше я спокойно проходил. А между тем они-то и характеризуют наилучшим образом современную японскую жизнь. Эту фантастическую комбинацию японского, американского, европейского.
Промышленная выставка в Токио.
Здесь показываются главным образом достижения в области транспортного машиностроения. Локомотивы, макеты станций и железнодорожных узлов, различные автоматические устройства. Словом, показываются технически сложные объекты, требующие к себе большого внимания и серьезного отношения.
И вдруг тишину выставочных помещений нарушает неистовый вой оркестра. На одной из открытых площадок играет женский джаз. Дирижер в бюстгальтере и трусах. Музыканты тоже.
Исполняются «шедевры» легкого жанра. Выступает экстравагантный женский джаз!
Не оригинально, конечно, не остроумно и весьма легкомысленно со стороны организаторов выставки.
И вот таких нелепых контрастов очень много.
…Нежная любовь к цветам и увлечение изуверским кетчем.
…Классический театр «Кабуки» и беспрецедентный стриптиз.
Над головой шофера такси укреплен пластмассовый щиток. Довольно-таки толстый, но прозрачный.
Я не раз видел в такси такие щитки, но раньше почему-то не задумывался над вопросом о их назначении. А сейчас задумался. Действительно, зачем они установлены? Для красоты? Не может этого быть, потому что щитки даже уродуют машину. Чтобы облегчить труд шоферов? Конечно и не для этого, так как щитки в известной степени мешают шоферам. Тогда зачем же?
— Скажите, пожалуйста, Курода-сан, зачем над головой у шофера приделан щиток?
— О, это нужное устройство. Оно мешает напасть на шофера. Ударить его сзади по голове, оглушить и ограбить. А может быть, и убить. Такие нападения у нас часто бывают. Щитки очень нужны — они спасают шоферов!