Три дня мы стояли в Сантарене, странном городе, построенном на плотах, так как вода в Амазонке иногда поднимается на несколько метров за какие-нибудь считанные минуты. Там я оставил своего лучшего друга, Жозе, с которым вместе покинул Рио. Его отправили в госпиталь с приступом злокачественной лихорадки. Накануне отъезда из Сантарена я отправился повидать его и попытаться вселить в него надежду.
— Ты скоро нас догонишь, — сказал я. — Отправляйся в Манаус на лучшем пароходе и там найдешь американское снаряжение, хороший учебный лагерь и получишь остальную часть аванса. Директор АСДА сказал об этом Оскару…
Но Жозе, уставившись на меня лихорадочным взглядом, возразил:
— Биржилио, я видел здесь одного парня, эвакуированного из Манауса, он умер прошлой ночью, но успел сказать, что там форменный ад. Нас всех обманули, и нужно во что бы то ни стало вернуться в Белен.
А я и думать не хотел об этом, находясь во власти мифа об увлекательных приключениях и будущей выгоде. Рассказ Жозе я отнес за счет его болезни.
— Если ты поедешь дальше, то никогда не вернешься оттуда, — крикнул он мне на прощание.
На следующий день восьмая группа, в которую я входил, погрузилась на странный колесный пароход, ранее принадлежавший одной из компаний на Миссисипи. На нем мы должны были за пять дней добраться до Манауса. Но переход длился почти месяц. Мы всюду останавливались и забирали небольшие группы добровольцев, навербованных в нищенских индейских деревушках, так как уже имелось немало дезертиров. Наш повар, Отто, бежавший до этого из французского иностранного легиона, исчез на остановке в Обидусе. Он был заменен индейцем, подававшим нам каждый вечер в дополнение к фасолевому супу сырые куски горопос — рыбы, пахнущей тиной.
В Обидусе, маленьком городке, раскинувшемся на высоком берегу с отвесными красными обрывами, мы впервые встретили настоящих сборщиков каучука — ветеранов, навербованных еще на плантации, которые пытался создать Форд в 1927 году. Это были люди, знавшие Амазонию!
Жоан, метис с седыми волосами, державший буфет и бакалейную лавочку на пристани, долго качал головой, когда узнал о нашем назначении.
— Амазония, — сказал он, — это дьявольское место. Почти все, попавшие туда, умирают в первый же год…
Несмотря на все эти предупреждения, голод, жару, москиты и риск заболеть болотной лихорадкой, с которой мы боролись при помощи таблеток атралина; несмотря на ужасное оцепенение, в которое я уже погряз; несмотря на все разочарования, накопившиеся с момента отъезда из Белена, — я не думал все же о дезертирстве, сохраняя слепую надежду…
Манаус тоже был городом, построенным на плотах, которые, казалось, погружались в воду под тяжестью многочисленного населения. Каждый день колесные пароходы выгружали партии голодных добровольцев, дрожащих от лихорадки.
В центре АСДА царил невообразимый хаос и воровство. Наш полицейский сержант, Оскар, запросил инструкций. Нас отправили на берег, в лагерь, уже до отказа набитый людьми. Лазарет отказывался принимать больных лихорадкой — не хватало мест. Здесь нам уже не могли выдать и атралина. Оскар пришел в ярость:
— Если мы не будем иметь кроватей и продуктов до вечера, то я и мои люди отправимся обратно в Белен!
— Возвращайтесь, если хотите, — ответил инспектор АСДА, — но я не могу для вас здесь достать ни кроватей, ни еды. В Белене все разворовано.
Так в первый и последний раз я услышал от официального лица АСДА о хищениях, происходивших во всех звеньях этой организации. В «каучуковой армии» гнев начинал нарастать. Вернуться… Тысячи людей, ожидавших размещения в Манаусе, думали так, но сила принуждения была в руках полиции. Однажды группа добровольцев, находившаяся на палубном судне у причала, обрубила канаты и поплыла по течению. Полицейский катер немедленно пустился в погоню и открыл по ним огонь без предупреждения.
Несмотря на небольшую надежду успешного побега, случаи дезертирства все же были многочисленны. Пойманных беглецов запирали в так называемый дисциплинарный барак, но никто никогда не видел, чтобы они выходили оттуда. Гомес, начальник лагеря, всегда носивший хлыст, намеревался быстро отправить людей в дебри, чтобы заполнить образующиеся бреши. Навербованных же «добровольцев» из индейцев, местных метисов он вынужден был вскоре вернуть, до такой степени люди были измождены приступами лихорадки, что совершенно не могли двигаться. Жалованья по-прежнему не было. Рассказывали, что банк АСДА ограблен и касса его пуста. Оставалось ждать новых американских кредитов.
Однажды вечером три инспектора АСДА, сопровождаемые Гомесом, выдали нам расчетные книжки. Затем всем сделали прививки, но сам санитар не знал, от каких болезней, и раздали таблетки атралина. Отправка нашей группы назначена назавтра. Со дня отъезда из Рио прошло три месяца, но мне казалось, что прошли годы. В ночь накануне отъезда, пытаясь продать часть полученного атралина, чтобы купить себе еды, я неожиданно столкнулся с Жозе, которого не видел со времени посещения его в сантаренском госпитале. Благодаря своей болезни он получил должность «контролера» АСДА.
— Это настоящее предательство, Виржилио, — сказал он мне. — Деньги и материалы не идут дальше Белена. В хищениях замешаны все чиновники АСДА. «Патроны» эксплуатационных участков, чтобы получить их в аренду, давали взятки чиновникам АСДА. Вместе с участками в их руки попадали добровольцы, превращавшиеся в рабов. Чтобы лучше держать в своих руках рабочих, «патроны» применяли старый, испытанный метод — они продавали рабочим продукты и вещи в кредит. В этих условиях серинжейрос — сборщики каучука — переставали быть людьми, становясь каторжниками.
Услышав это, я впервые по-настоящему испугался:
— Что же делать? Как выбраться отсюда?
— Я попробую устроить, чтобы тебя приняли на работу в контору, но, даже если удастся, надолго там тебя не оставят.
Мы обнялись. Больше я его никогда не видел. Я не знаю, удалось ли ему избежать общей участи. Уж очень много он знал, чтобы его жизни ничего не угрожало… Кем бы он ни был, избавить меня от ссылки он все же не мог. На следующий день я в составе группы из двадцати пяти сборщиков каучука 122-го серингала[95] был отправлен на разработки гевеи. Каждому из нас выдали американские брюки, пару сандалий и по нескольку коробок консервов.
Мы с любопытством смотрели вокруг, забравшись в бателоенс — большие индейские пироги, снабженные вспомогательными моторами. Инспектор совершил последнюю перекличку: не хватало двух человек. Отъезд задержался. К ночи на борт нашей пироги доставили двух жалких людей, подобранных в одной из городских трущоб. Инспектор дал сигнал к отплытию. С тоской я смотрел, как Манаус таял в темноте. Как только плавучий город исчез, моторы были остановлены в целях экономии горючего, и пять индейцев, составлявших наш экипаж, взялись за весла.
Теперь, когда спустя двадцать лет, выйдя из каучукового ада, я вернулся в цивилизованный мир, мне трудно представить, что я могу делать что-либо иное, кроме как катить перед собой по тропинке в джунглях огромный липкий шар из латекса. На эту работу ушло столько лет моей жизни!..
Со всех сторон меня окружала зеленая стена и смущающий душу глухой шум джунглей — словно стенание невидимой толпы. Эта обстановка вызывала смутные воспоминания, но я забыл, зачем и как приехал сюда…
В каучуковых зарослях раскинут наш серингал. Хозяин, имени которого я не знаю, заставляет меня лепить тяжелый шар из латекса. Взамен он дает мне лишь столько, сколько нужно, чтобы не умереть с голоду. Иногда я получаю пару ботинок, рубашку, факу — нож для надрезания стволов гевеи и отделения латекса или мачете Коллинза, без которого человек не может жить в тропическом лесу. Все это выдается авиасиао — то есть в кредит. И я оказался на всю жизнь в долгу у своего «патрона». Сколько прошло месяцев, лет с тех пор, как я был привезен в серингал? Я уже потерял счет.
Я работал не думая, опустошенный. Каждое утро еще до восхода солнца я покидал нищенскую хижину, которую сам построил, прикреплял лампочку, коронга, к шляпе и брал нож для насечки. До десяти часов (теперь у меня нет часов, их украли) я беспрерывно делал флажкообразные насечки на 150–180 деревьях гевеи. Затем возвращался в свою хижину и варил рыбу. Иногда удавалось раздобыть дичь. И тогда у меня бывал хороший обед (лес кормит тех, кто его знает). Отдохнув несколько часов, я отправлялся собирать латекс, который к тому времени натекал в цинковые чашки, прикрепленные к стволам.
Когда же наступал вечер, мне нужно было начинать лепить шар. Я подвешивал его над костром, в котором горели плоды пальмы урикури, и медленно поворачивал. Дым из этих орехов содержит креозот, поэтому латекс Амазонии считается лучшим в мире. Устав до изнеможения, я падал и, дрожа от лихорадки, засыпал на соломенном тюфяке…
И так день за днем. Шар весит от шестидесяти до восьмидесяти килограммов. На его формирование требуется несколько недель, если деревья бывают сухими. Когда шар готов, его приходится катить по тропинке к лагерю серингала на протяжении многих километров. Иногда я встречаю другого серинжейро, тоже катящего шар. Тогда мы идем друг за другом, как два чудовищных муравья. И в это время мы не можем даже разговаривать: каждое слово при адской усталости стоит дополнительных усилий. На этих тропинках не раз находили серинжейро, раздавленных своими шарами…
В зависимости от веса латекса, времени и моего состояния доставка шара иногда требовала нескольких дней. На всем пути тропинок стояли покинутые хижины, где можно было провести ночь.
После изнурительного спора о сумме кредита и тщательного взвешивания шара я возвращался к себе в хижину. И опять все существо охватывала навязчивая мысль о следующем шаре! Всегда нужно было помнить, что никто не придет справиться о тебе, никто не приедет помочь. Больной или раненый серинжейро — потерянный человек, он может рассчитывать только на самого себя. Он или будет спасен, если сумеет завоевать расположение и дружбу индейцев, или безвестно погибнет…