Лес, который, казалось, мы уже знали, постепенно изменялся, превращаясь в ад. Неизвестные породы деревьев угрожали нам, края их листьев были остры, как бритва. Привычный для нас ночной шум дебрей здесь невероятно усилился. Новые животные беспрерывно попадались на нашем пути: крупные тапиры, чудовищные пауки, а однажды вечером — гигантская черная змея, настолько фантастическая, что до сих пор я не решаюсь считать ее реальностью. Солнечные блики, отраженные горным хрусталем, порой слепили нас. Насекомые, от которых мы обычно умели защищаться, здесь удвоили свои атаки. Пальма отамба, всегда снабжавшая нас своим молоком утешения путников, в этом лесу давала лишь отвратительную жидкость. Из реки мы извлекали только черных рыб с длинными зубами, иногда наэлектризованных и вооруженных для борьбы вне воды. Некоторые из них в период убыли воды могли месяцами жить на деревьях…
Неистовая сила джунглей шавантес казалась нам теперь раем! В течение нескольких дней нас сопровождала банда орущих обезьян, огромные легкие которых позволяли им испускать ни на что не похожий вой. Нам казалось, что даже компас в этом лесу беспрерывно колеблется… Влажная жара обволакивала и душила… К нам вернулись вновь приступы лихорадки. У нас уже не было сил строить себе укрытия, мы шли, как автоматы, и ночами спали на ноздреватой и мокрой земле. Разговаривать было трудно, каждый чувствовал, что находится на пределе своих сил. Однажды утром Паоло не мог подняться. В тот же вечер он умер, и я похоронил его у подножия дерева.
Опять я был один в джунглях. После смерти Паоло моя память вновь помутнела. Сколько времени я провел в запретном лесу? Быть может, четыре или пять лет, по расчетам, которые я сделал теперь. В памяти смутно сохранился неопределенный период времени, проведенный у индейцев таромарис, ближайших соседей морсегос. Больным я был подобран ими в лесу и благодаря их заботам поставлен на ноги. Если рассказать подробней, мой опыт жизни с таромарис несомненно вызвал бы восторг этнографов, так как никто из них еще не проникал в секреты этого грозного племени. Но у меня сохраняются лишь сумбурные воспоминания о том, с каким трудом мне удалось установить с ними связь. От них я научился ловко бить рыбу гарпуном, так как им неизвестна рыболовная леска. Рыбная ловля у них состоит из двух операций: вначале они бьют по воде ветками растений, листья которых содержат какое-то усыпляющее вещество[99], а когда заснувшая рыба всплывает, ее бьют гарпунами. Из хвостов скатов, которых они называют арраяс, таромарис приготавливают яд для стрел.
Живя у этого племени, я превратился до некоторой степени в колдуна, отчасти во врача и немного в повара. В список приготовляемых мною блюд входили: рыбная похлебка, перхада с яйцами черепахи, жареный хвост каймана, жаркое из попугаев и колибри и так далее. Таромарис — гастрономы джунглей: они очень любят рагу из лутюма — гигантского дикого индюка[100] или жаку — род большой летучей мыши. Им нравятся блюда с жирным и сладким соусом, приготовляемым из прекрасных орехов пальмы токари. Периодические засухи заставляли это племя охотиться на землях свирепых морсегос. Мне пришлось участвовать в нескольких стычках с ними. Однажды наш отряд в тридцать человек все же вынужден был отступить перед пятью морсегос, исключительно храбрыми и решительными воинами.
В период голода, от которого погибли почти все дети племени, я покинул своих друзей таромарис. Мой путь снова лежал через джунгли. Больше по привычке, чем с надеждой выйти, я упорно пробивался на юго-запад.
Однажды после полудня я почувствовал, что больше не могу идти. Наступил сильнейший приступ лихорадки. В таком случае одинокому человеку, оказавшемуся в диком лесу, остается только построить нечто вроде убежища из листьев ложного банана бихао, зажечь огонь и лечь, моля судьбу, чтобы змеи и ядовитые муравьи пощадили его. Несколько раз в таких хижинах я обнаруживал скелеты или кучки белого порошка, а однажды — американскую шляпу, похожую на те, что выдали нам в Манаусе. Когда удалось заснуть, то я увидел себя во сне мертвым, вернее в аду…
Сколько времени длился этот кошмар? Когда я пришел в себя, вокруг меня горел лес. Воздух был насыщен дымом, и почти нечем стало дышать. Лес горел с треском, воскрешая представление об аде… Лесные пожары в Амазонии — частое явление. Как-то писали, что десятая часть амазонского леса всегда охвачена огнем. Но на этот раз я был окружен пламенем! То, что поблизости оказалась река, а на ней плавучий островок, принесло спасение, хотя моей жизни все еще угрожала лихорадка. Плавание на покрытом зеленым ковром островке несомненно было самым невероятным приключением. Среди огня островок плыл по течению. Оторванный ежегодным паводком, всего ста метров длины и пяти ширины, он стал пристанищем не только для меня. Лежа на животе, я осматривал свое плавучее владение. И то, что я увидел по соседству, заставило меня оцепенеть и похолодеть от страха: огромная анаконда ползла мне навстречу. Это наиболее ужасное животное амазонских джунглей. Если верить индейцам таромарис, отдельные экземпляры этих змей достигают пятнадцати метров в длину и до пятидесяти сантиметров в диаметре. Моя же соседка по островку имела не менее девяти метров; казалось, она не замечала моего присутствия. Другие животные, попавшие на плавучий островок, в страхе шарахались от нее. Здесь были калюипарас — огромные крысы, раке — вид морских свинок, пекари — небольшие дикие кабаны[101]. Даже ягуар выгнул спину, как испуганная кошка. Но у всех нас был один, более страшный враг — огонь.
В течение дня наполовину задохнувшиеся обитатели этого удивительного Ноева ковчега плыли по реке, мирно уживаясь друг с другом. И вот пожар остался позади. Змеи первыми покинули плавучий остров. Затем бесшумно исчез ягуар. Как только дым полностью рассеялся, я тоже покинул плот.
Падая от сильного истощения, я с трудом смог построить себе хижину на твердой земле. Сон надолго сковал меня, подкрепив силы. Недавнее фантастическое путешествие по реке, вырвавшее меня из огня, вселило своего рода уверенность в благополучный исход путешествия, длившегося уже столько лет. Лихорадка прошла. Я стал думать о дне, когда выйду из леса.
Но это еще не было концом моей Одиссеи. Я продолжал идти все в том же направлении и жестоко поранил себе ногу. Не помню, как это случилось, но рана долго не заживала. Она была наполнена червями, и, поедая гнилое мясо, они осуществляли естественную дезинфекцию, которую я сам сделать не мог. Это меня спасло. К сожалению, мне пришлось отдать индейцам свой компас (которые, конечно, не знали, для чего он служит, и как зачарованные смотрели на колебания стрелки) в обмен на кароду — очень сильное снотворное средство, которое должно было сократить мои предсмертные страдания. Рана на ноге заставила меня надолго остаться у этого племени невдалеке от того места, где я покинул зеленый плот. Нужно было не только подлечиться и восстановить силы, но и выручить свой компас, так как без него все надежды выбраться из леса были бы напрасными. В джунглях нельзя ориентироваться на глаз. Там, где не видно ни неба, ни горизонта, теряют представление о странах света.
Работая среди своих друзей индейцев, я в какой-то степени превратился в врача. Мне удалось спасти детей от болезни бери-бери («стеклянные ноги»). Мое знание медицинских секретов других племен, хорошо изучивших лечебные свойства растений, например ипека или пючурин, дало мне возможность завоевать у индейцев лестную репутацию, и за успешное лечение я получил обратно компас и даже карабин, который, как я понял, был получен от другого беглеца из «каучуковой армии», умершего от истощения в джунглях… И все же я решил покинуть и этих друзей, чтобы опять отправиться в путь. Но на сей раз не обошлось без трудностей. Привыкшие ко мне и моим медицинским познаниям, индейцы намеревались оставить меня у себя. Бежать я не мог, так как они сейчас же настигли бы меня. Тем не менее мне удалось приучить их к мысли о моем уходе. В конце концов они потребовали, чтобы я передал свои познания и рецепты двум молодым знахарям, пациентом которых я сам был вначале. В то время я знал уже с десяток растительных настоек против лихорадки, значительно более эффективных, нежели хинин, которого так не хватало мне в первые годы странствования по лесу. Наиболее чудесным средством является поко — крохотный грибок, растущий на некоторых мертвых деревьях.
Мои друзья индейцы сопровождали меня в пути несколько дней. Они изготовили для меня бальсовый плот, дали запас продуктов, а также проводника, молодого человека по имени Ого. Он шел со мной много дней, пока мы не достигли «плохой земли», где со слезами на глазах попросил отпустить его в обратный путь.
— Я знаю, что ты бог джунглей, — сказал он мне умоляющим голосом, — но у меня такая охота повидать свою невесту…
В который раз я остался один в джунглях, но уже не был похож на призрак. На мне были брюки из кожи пекари, рубашка, карабин на ремне, как у тех одиноких искателей приключений в Мату-Гросу, которые ищут алмазы, орхидеи, редких бабочек; как у охотников на диких зверей или миссионеров, каких можно было видеть на плотах. Я очень устал, но знал, что в какой-то, теперь уже не столь отдаленный, день через несколько месяцев, быть может через год, встречу белых людей. Я также знал, что не должен никому говорить, откуда я иду, так как мне не поверят и сочтут за сумасшедшего.
И тем не менее в тот день, который я ожидал восемнадцать лет, я сказал первому встретившемуся мне белому человеку, откуда я иду…
Виржилио да Лима. (Я назвал себя так)… Доброволец «каучуковой армии», созданной в Белене, этому было… этому было… Это было в 1942 году.