Отдав лошадь, Анна Иоанновна, сопровождаемая графом, поднялась в ягд-ваген и проследовала в трапезную. Там опустилась на диван (который, судя по улыбке, заигравшей на лице государыни, был гораздо покойнее, чем седло) и потянулась к объёмистому жбану, стоявшему в окружении глиняных кружек на самой середине стола. Самолично наполнив две кружки, одну из них она пододвинула Бирону.
– Пей, дружок. – Государыня отпила немного и довольно отметила: – Прохладный…
Конечно, на охоте можно было «пропустить по маленькой», тем более что в погребце трапезной имелось рейнское, но Анна Иоанновна пристрастия к вину не имела и подобной склонности не одобряла. Правда, в особых случаях она лично могла на пиру поднести чашу кому-нибудь из приближённых, но здесь была не та обстановка, и Бирон спокойно выпил предложенную ему кружку кваса. Понимая, что Анна Иоанновна собирается с ним поговорить, граф ждал, что она начнёт с не раз слышанного им утверждения, как удобно стрелять из ягд-вагена, но сегодня государыня удивила Бирона неожиданной просьбой.
– Скажи мне, друг ты мой любезный, – она сделала многозначительную паузу, – какие разговоры вокруг ходят?
– О чём это ты, душа моя? – делано удивился Бирон. – А Тайная канцелярия на что? Там, я полагаю, всё знают.
– Я про другое сейчас. – Государыня посерьёзнела, и улыбка с её губ исчезла. – Ведомо мне, дружок, что у тебя свои людишки везде есть, вот и скажи, о чём это господа офицеры промеж себя толкуют?
Бирон понял, что именно интересует государыню, и ответил:
– Так о войне, матушка, о чём же ещё.
Анне Иоановне было понятно, что после сообщения Миниха о прорыве в Крым и отказе султана тотчас помочь хану многие в Санкт-Петербурге решили, будто кампания выиграна, и теперь сетуют, что не были там. Однако государыню интересовало совсем иное, и она уточнила:
– Ты лучше скажи, что преображенцы с семёновцами про войну толкуют и особо мои измайловцы?
Граф обратил внимание на то, что государыня вроде несколько отделила измайловцев, и теперь решал, стоит ли говорить всё. Бирону было известно о глухом ропоте Петровых гвардейцев, но толком он ничего не знал и, чтобы зря не расстраивать венценосную подругу, заговорил об измайловцах:
– Твои гвардейцы, душа моя, сетуют, что их на войну не взяли, потому как места им тамошние знакомы и, чего греха таить, на ту землицу они виды имеют.
– Виды, говоришь… – Анна Иоанновна задумалась и, немного помедлив, вздохнула. – Ну, ежели султан всерьёз ввяжется, тогда, конечно…
Бирон догадывался о подспудных страхах государыни и, зная о её любви к ружейной стрельбе (под настроение Анна Иоанновна могла пальнуть даже из дворцового окна), чтобы отвлечь её от беспокойных мыслей, предложил:
– Душа моя, чем зря тревожиться, лучше пойдём глянем – может, там уже зверьё набежало…
– Ну, пойдём, глянем, – отгоняя лишние мысли, без улыбки согласилась государыня и поднялась с дивана.
Перейдя вместе со своим обер-камергером во вторую половину вагена, Анна Иоанновна первым делом выглянула в открытую стрельню. Другие стрельни до поры были прикрыты ставнями, отчего внутри царил сумрак, зато поляна казалась освещённой особенно ярко. Увидев десятка полтора русаков, мечущихся возле тенёт, Анна Иоанновна недовольно покосилась на обер-егеря.
– Отчего зайцев мало?
– Так, государыня, мои мужики ещё в лесу шурудят, мешок затягивать начинают, – дрогнувшим голосом пояснил тот.
Мешком обер-егерь называл особое перестроение загонщиков, когда они, окружив заданный участок, начинали гнать поднятое зверьё с трёх сторон, чтобы потом, оставив лишь один проход, заставить всех бежать на поляну. Вроде, говоря о мешке, обер-егерь был прав, так как почти сразу после его слов из леса повалила целая гурьба зайцев, и тут Анну Иоанновну словно подменили. С загоревшимися глазами она схватила бывшее у стрельни ружьё и пальнула, подстрелив сразу трёх длинноухих. Входя в раж, она не отдала, а кинула разряженное ружьё обер-егерю и тут же, ухватив другое, снова выстрелила.
Бирон, тем временем занявший позицию у соседней стрельни, вдруг встрепенулся. Широкая горизонтальная щель давала хороший обзор, и он, первым увидев, как на поляну выбежал кабан, радостно завопил:
– Свинья!.. Дикую свинью загнали!
Это была удача, и, не спуская глаз с поляны, Анна Иоанновна удивлённо кинула обер-егерю, заряжавшему ружья:
– Откуда тут свинья?
– Надо полагать, из ольшаника. – Не выпуская ружья из рук, обер-егерь из-за плеча государыни тоже глянул на поляну. – Там три года как ель выгорела, опять же дубрава рядом. Должно, оттуда.
Однако, пропустив мимо ушей слова обер-егеря, пустившегося в долгие пояснения, Анна Иоанновна уже не спускала глаз с желанной добычи. Кабан же, пытаясь вырваться из ловушки, бросался то в одну, то в другую сторону, и тут неотступно следивший за ним Бирон, испугавшись, что сильное животное прорвёт тенёта, крикнул:
– Стреляй, матушка!.. Стреляй!
Просить Анну Иоанновну нужды не было. Уперев для верности ружьё в край стрельни, она прицелилась и спустила курок. Выстрел оказался метким, кабан осел на задние ноги и, дёрнувшись пару раз, свалился. Довольная Анна Иоанновна дунула на замок ружья, сгоняя в сторону ещё курившийся над полкой дымок, и, повернувшись к обер-егерю, распорядилась:
– Свежины мне в охотничий домик отправь.
Охотничий домик, построенный на самой опушке леса, находился в трёх верстах от поляны. Обычно государыня там только ночевала, имея обыкновение весь день проводить в ягд-вагене, и сейчас ей представилось, как она, сытно поужинав зажаренным на вертеле мясом, будет коротать вечер в обществе сердечного друга…
Фельдмаршал Миних был разъярён и никак не мог успокоиться, так как у него первый блин вышел комом. Остановив коня на обочине то ли большой тропы, то ли плохой дороги, Миних в который раз мысленно возвращался к случившемуся. Застоявшийся конь прядал ушами, и фельдмаршал сдерживал его, натягивая повод. Теперь Миних всё время был в седле, оставив свой шлаф-ваген далеко позади. К тому же под Перекопом казаки захватили обитую красным сукном ханскую двуколку, но и она была ни к чему. Да и зачем повозка, если приходилось то одолевать косогор, то ехать берегом какой-нибудь речки, вода в которой, как правило, была горьковато-солёной. Зато оказавшаяся в ханской коляске подзорная труба английской работы Миниху приглянулась, и он откупил её у казаков для себя.
Вот и сейчас, глядя через неё на проходящие мимо войска, Миних снова вспоминал начало похода. Когда он, выйдя из Перекопа, двинулся на Козлов, тут же появившиеся татары, держась на расстоянии пушечного выстрела, заставили его армию идти только в каре. Вдобавок при переходе через мелкий морской залив Балчик случился разрыв каре, и бывшие неподалеку татары немедленно бросились на армейский обоз. Произошла сильная стычка, но русские отбились и даже окружили сотни две татар, однако решительного боя не произошло. Русская армия осталась на месте, а неприятель отошёл и расположился лагерем всего в каких-то двенадцати верстах.
Миних решил воспользоваться моментом и приказал генералу Гейну с трёхтысячным отрядом солдат и донских казаков, не мешкая, подойти ночью к неприятельскому лагерю и утром напасть на татар врасплох. Однако генерал Гейн провёл половину ночи в ранжировке солдат и потому опоздал. В результате на лагерь налетели только подошедшие вовремя донцы, и они поначалу даже имели успех, но позже татары опомнились и в начавшейся схватке чуть не перебили казаков, которых спасло лишь то, что припозднившиеся солдаты Гейна, наконец-то показавшись вблизи, заставили устрашённого неприятеля отступить.
Взбешённый неудачей, казалось бы, верного дела Миних в ярости тотчас приказал арестовать генерала Гейна за неисполнение приказа. Проведённый немедля военный суд, лишив генерала Гейна чинов и дворянства, отправил его в драгуны служить пожизненно рядовым. Если бы Гейн, в точности исполнив приказ, не добился успеха, приговор, конечно же, не был бы столь суров. Однако фельдмаршал Миних, утвердивший решение суда, полагал, что в таких делах строгость необходима и какой бы то ни было снисходительности допускать просто нельзя.
Правда, потом татары уже не отваживались приближаться к русским и дела пошли лучше. Когда армия подошла к Гезлёву[26], там уже начался сильный пожар. Генерал Магнус Бирон с гренадерами, донцами и запорожцами атаковал город, но ворота оказались открытыми. Правда, пришлось идти через полыхающее предместье – это татары сами подожгли дома христианских купцов. Вступая на улицы, генерал Бирон всё время опасался нападения, но, как оказалось, бывшие в городе турки частью ушли к Бахчисараю, а частью, сев на суда, стоявшие в гавани, отплыли в Константинополь.
Гезлёв был окружён прочной стеной из камня, с большими башнями и широким, высеченным в скале рвом. Турки держали там гарнизон в три тысячи человек, и, если бы они не ушли, взятие Гезлёва могло сильно затянуться или не удалось бы вообще. Городские дома в основном были каменные, пожар их не тронул, и, хотя обыватели попрятали свои ценные вещи, солдаты с казаками добрались до всего. Кроме того, там было найдено столько разных припасов, что их хватило на всю армию. К тому же казаки, захватив баранов и иной скот, обеспечили солдатам мясной приварок. Одновременно от Перекопа пришёл генерал Лесли с двухтысячным отрядом, доставив припасы с Украины.
Обеспечив таким образом армию, фельдмаршал Миних продолжил поход на Бахчисарай и сейчас, перебирая в памяти, как всё было, следил за прохождением войск. Внезапно его внимание привлекла некая задержка, происшедшая впереди. Миних присмотрелся и увидел, что с той стороны, против хода, к нему скачет всадник. Это был Манштейн. Отличившийся при штурме Перекопа капитан теперь постоянно был при Минихе, исполняя разные поручения фельдмаршала, и, похоже, уже спешил с докладом о продвижении авангарда.