Едва подъехав, капитан осадил коня и радостно сообщил:
– Ваше высокопревосходительство, виктория!
Генерал-майор Лесли был направлен влево от армии, шедшей вдоль Чёрного моря, чтобы выбить татар из селений и обезопасить фланг. Похоже, там случилась удача, и Миних, чувствуя, как охватившая было его злость отступает, коротко бросил:
– Докладывай!
– Генерал Лесли упредил татар. – Манштейн сдержал плясавшего под ним коня и закончил: – Татары поначалу крепко бились, но их вынудили бежать.
– Это всё? – недовольный краткостью сказанного, спросил Миних.
– Нет, – капитан, поняв своё упущение, поспешил добавить: – Пленные показали: хан ждёт прибытия семи тысяч турок, которых ему должны выслать с кораблей капудан-паши, пришедших в Кафскую гавань.
– Добро. – Услышанная новость обрадовала Миниха, и он поинтересовался: – А впереди что?
– По дороге изобилие фуража и воды. – Капитан улыбнулся. – Татары вроде как попались на нашу хитрость.
Уходя из Гезлёва, фельдмаршал велел распустить слух, что он якобы возвращается в Перекоп, и, похоже, татары будут разорять именно ту дорогу. Так это или нет, проверять нужды не было, впереди Миниха ждала ханская столица, и он, молча кивнув, тронул коня.
На подходе к Бахчисараю татар не оказалось, и фельдмаршал остановил колонну. Вскоре ему сообщили, что ущелье, ведущее к ханской столице, свободно, но татары, заняв удобные позиции на возвышенностях, ждут появления русских.
И тогда фельдмаршал решил снова пойти на хитрость, разделив армию на две части. Четверть войска во главе с генералом Шпигелем осталась охранять обоз, а сам Миних, дождавшись темноты, налегке скрытно провёл своих солдат ущельем и утром, неожиданно для неприятеля, без боя вышел к Бахчисараю. Татары с яростью напали на русских, сбили донских казаков и оттеснили пехотный полк, захватив при этом пушку. Миних выслал на подмогу генерала Лесли с пятью полками и артиллерией. Татары, опять-таки не выдержав пушечного огня, бежали, бросив взятое ими орудие.
Убедившись, что угрозы со стороны хана нет, фельдмаршал двинул часть армии на Бахчисарай. Однако боя не случилось, татары, а заодно и все обыватели сбежали, оставив город на разграбление. Правда, в то же время татары напали на оставленный позади отряд генерала Шпигеля, но тот, окружив свой лагерь телегами, приказал палить из-за этого временного укрытия, в результате чего нападавшие были отброшены. После окончательного ухода татар армия вновь соединилась, став лагерем на реке Альма, а сам Миних, сопровождаемый эскортом, проехал в Бахчисарай.
Встретивший его там Манштейн доложил, что, хотя город пуст, как и в Гезлёве, добыча хороша, вот только ханский дворец – несколько больших и красивых домов – обращён в пепел, на что Миних только насмешливо усмехнулся, заметив:
– Полагаю, мои солдаты и так довольны.
– А чего им не быть довольными, коли победа одержана? – Манштейн тоже улыбнулся. – Ханскую столицу без боя взяли, и все солдаты знают, за доблесть офицерский шарф получить можно.
– Это ты о чём? – Поняв, что капитан об этом говорит неспроста, Миних в упор посмотрел на Манштейна.
– Я про солдата Михайлова, который на Перекопский вал первым вышел, – согнав улыбку с лица, напомнил капитан.
– Ну так что, ты прямо говори. – Фельдмаршал нахмурился.
– Солдат Михайлов вовсе не Михайлов. На самом деле он из рода Долгоруких. Государыня велела его пожизненно в солдатском звании содержать, – кратко изложил суть дела Манштейн.
Миних знал, что князья Долгорукие, как и все верховники, были в жесточайшей опале, но фельдмаршал решил держать слово и потому жёстко сказал:
– Это моё дело, – а затем, обрывая ненужный разговор, деловито спросил: – Генералы здесь?
– Так, ваше высокопревосходительство, здесь, – поспешил ответить Манштейн и, сообразив, что угодил впросак, пождал губы.
Генералы ждали Миниха в ханском саду возле устроенного тут фонтана. Капли воды, словно отсчитывая время, мерно падали в мраморную чашу. Какое-то время фельдмаршал следил за их парением и только потом обратился к генералам:
– Полагаю, следует идти на Кафу… Что скажете?
Генералы переглянулись, и первым высказался Магнус Бирон:
– Диверсия на Акмечеть ничего не дала. Город сожгли, но бывший там калга сбежал. Опять же удравший из плена грузин показывает: турки ушли в Кафу, а татары в горах укрылись.
Миних, посылавший отряд в Акмечеть, чтобы захватить пребывавшего там татарского военачальника, ничего не сказал и посмотрел на генерал-майора Лесли, а тот, поняв невысказанный вопрос, негромко заметил:
– Окрестности Кафы опустошены.
Было ясно: турки ждут нападения, и тогда генерал-поручик Измайлов решил высказаться прямо:
– В армии нашей убыль большая, к тому же от этой клятой жары солдаты ослабли и теперь еле ноги передвигают.
Миних окинул взглядом внимательно смотревших на него генералов и понял: поскольку на Кафу идти нельзя, надо возвращаться к Перекопу…
Начальник её величества собственной Тайной разыскных дел канцелярии генерал Ушаков стоял, опершись о бревенчатый парапет набережной, и смотрел на недавно одетые камнем равелины Петропавловской крепости, раскинувшейся на другом берегу Невы. Из-за стен бастионов, грозно ощетинившихся пушками, виднелись гребни крыш внутренних строений, увенчанные взвившимся высоко в небо посверкивающим на солнце шпилем собора. Левее, на Флажной башне Нарышкинского бастиона, полоскался уже поднятый по утреннему времени гюйс.
День обещал быть погожим, тянувший над водой ветерок освежал и вроде как располагал к созерцательности, но мысли начальника Тайной канцелярии, приученного за долгие годы службы, начатой ещё при государе Петре Алексеевиче, к порядку, были заняты другим. Хотя с той бурной декабрьской ночи прошло много времени, дело верховников ещё шло. Головина отправили на Соловки, а его сына сослали в Берёзов, Долгорукий топтал камеру Шлиссельбургского застенка, и только старик Голицын, коему было уже за семьдесят, пока оставался в своём имении Архангельском.
Однако раздумья генерала были прерваны. На бастионе за рекой прозвучал сигнальный выстрел, и Ушаков, оттолкнувшись от парапета, поспешил к пристани, так как дом, где разместилась Тайная канцелярия, после переезда из Москвы находился на территории крепости. Личный разъездной бот перевёз Ушакова через Неву, и генерал, пройдя через ворота, охраняемые караульными, направился к канцелярским палатам. Тут, встреченный у дверей адъютантом, он поднялся к себе и сел за рабочий стол. Обстановка здесь была конечно же не дворцовая, и только генеральское кресло лоснилось вытертыми до блеска кожаными подлокотниками.
Со своего места Ушаков видел через окно чисто прибранный плац, на котором обычно строился гарнизон крепости, чтобы вести учения по артикулу. Сейчас плац был пуст, и генерал, мельком глянув в окно, вызвал своего особо доверенного секретаря Хрущова. Верный помощник явился тотчас и, остановившись за три шага от стола, преданно посмотрел на начальника. Ушаков окинул его взглядом и первым делом задал свой дежурный вопрос:
– Ну, излагай, что есть нового?
Секретарь было напрягся, а затем, не заглядывая ни в какие бумажки, выложил:
– Посол гишпанский герцог де Лириа вельми приветно о нашей государыне в своём донесении писать изволил.
– Хорошо, что он там писал, представишь отдельно, порадуем государыню. Однако то, что послы касательно войны нашей пишут, выделяй особо, – напомнил Ушаков и спросил: – Ещё что?
– Ещё преображенцы и семёновцы ропщут, недовольны, что почитай все высшие офицеры – иноземцы. Опять же на войну идти желания не выказывают.
– А зачем ходить? Им и тут вольготно, – усмехнулся начальник. – Пообжились в Петербурге. На что идти?
– Раньше гвардейцы вроде как охотно ходили, а тут… – не договорив, осторожно предположил секретарь.
– Им благ хочется, – кратко пояснил Ушаков и, поразмыслив, добавил: – Блага все от государя, а коль государь на войне – значит, и они там.
Хрущов уразумел намёк на Анну Иоанновну и всё же рискнул возразить:
– Однако измайловцы желают… – начал было Хрущов, но, заметив мелькнувшее на лице начальника недовольство, тут же сменил тему, сообщив: – Ещё преображенцы в кабаке по поводу извещения про свинью ёрничали…
Генерал молча кивнул, он помнил, как по возвращении Анны Иоанновны с охоты, затянувшейся на целую неделю, газета «Санкт-Петербургские ведомости» писала: «Всемилостивейшая государыня изволила потешаться охотой на дикую свинью, которую изволила из собственных рук застрелить». В глубине души Ушаков и сам думал, что стрельба по свиньям – не царское дело, а пристрастие государыни к стрельбе в глубине души осуждал, но предпочитал помалкивать, поскольку слово не воробей.
Не желая ничего говорить об этом, Ушаков выждал паузу и спросил:
– Из Архангельского что?
Секретарь весь подобрался и деловито изложил:
– Старый Голицын безвылазно пребывает в имении, читает книжки.
– Вот только что читает… – глубокомысленно заметил начальник и умолк.
Ушаков знал о стремлении верховника ввести иное правление и просто не понимал, как это можно ограничивать монарха, а править не только в Сенате, но вдобавок слушать некий парламент из дворян, горожан, крестьян и лиц духовного звания. Впрочем, обсуждать такое с помощником Ушаков не собирался и, кивком отпустив секретаря, задумался. После того как генерал-майор подал Анне Иоанновне челобитную с просьбой принять самодержавство, он вошёл в силу, как начальник Тайной канцелярии получил право доклада государыне и сейчас решал, с чем отправляться во дворец.
Надумав в конце концов ехать, Ушаков встал с кресла и, никем не сопровождаемый, пошёл к крепостным воротам. Оттуда всё тот же разъездной бот, как обычно, отправился по Неве, плывя мимо парадного фасада Летнего дворца, причём даже с реки сквозь большие зеркальные окна можно было разглядеть его богатое внутреннее убранство. Сам же Летний дворец был построен прямо на речном берегу. Это было длинное, всячески украшенное одноэтажное здание, у боковых крыльев которого возле спусков к воде стояли четыре вызолоченные царские яхты.