– Я полагаю, – окинув всех строгим взглядом, сказал фельдмаршал, – что главная цель похода достигнута. Предлагаю господам генералам высказаться.
Генералы понимали: как-никак, а ханскому престижу нанесён немалый урон. Карасубазар разрушен, добыча захвачена, но всё же хотелось большего, и бригадир Колокольцев заметил:
– Неплохо было бы самого хана в полон взять.
Однако ему тут же возразил генерал-аншеф Левашов:
– Нет смысла за ханом гоняться. Турецкий султан всё одно поставит нового. А вот Кафу не мешало бы взять.
Наступила пауза, собравшиеся прикидывали, возможно ли такое, а потом генерал-поручик Брильи с сомнением покачал головой:
– В Кафе цитадель с каменными стенами, без осадных орудий её не взять, и гарнизон янычарский, да ещё турки немало войск морем подвезти могут.
– Верно, там силы немалые, с налёту не выйдет, – поддержал его генерал Шпигель. – А ежели мы Кафу и с моря обложим, чтоб сообщение прервать, турки корабельными пушками наши батареи собьют.
Остальные генералы высказались в том же духе, и в результате на военном совете было решено идти на берег Крыма. Во исполнение этого армия двинулась к устью Шунгара, отрядив лёгкие войска с наказом пустошить татарские селения. Там было захвачено много скота, но и неприятель, в свою очередь, кружа вокруг, сделал весьма опасным выход за линию аванпостов. Тем временем армия, наведя понтонный мост, начала переходить реку, и тогда татары вместе с подоспевшими из Кафы турками напали, но были отбиты орудийным огнём.
Эта схватка, закончившаяся с большими потерями для ханского войска, оказалась последней, и Ласси уже без помех перевёл всю армию на другой берег, а затем, отойдя к реке Молочные Воды, стал лагерем. Сразу же были отряжены партии к Перекопу – следить за татарами, которые, по слухам, идут в Дикое поле. Однако, когда разведчики захватили пленных, стало известно, что хан, собрав тысяч сорок войска, рискнул было выйти, но испугался и воротился восвояси. Узнав об этом, фельдмаршал облегчённо вздохнул: теперь можно было считать, что Крымский поход окончен.
По весне Дон нанёс в гирло столько песка, что провести многопушечный корабль через образовавшиеся отмели никакой возможности не представилось. Не помогло и долгое ожидание благоприятного ветра, который мог бы нагнать в гирло воду. В итоге парусно-гребная флотилия вице-адмирала Бредаля состояла только из палубных ботов, дубель-шлюпок да казацких «чаек». На ботах имелось до восьми пушек малого калибра, на дубель-шлюпках по шести двухфунтовых фальконетов, а быстроходные казацкие лодки были вооружены двумя орудиями каждая.
Само собой, о морской баталии с турецким флотом, крейсировавшим где-то поблизости, речи быть не могло, и потому тактика, избранная Бредалем, была предельно проста. Флотилия всё время шла в виду берега, и, как только казацкие «чайки» встречали в море турецкие корабли, вице-адмирал, получив такое сообщение, уходил на мелководье под защиту сухопутных батарей. Что же касалось транспортных возможностей, то тут дела обстояли лучше. Каждое из этих судёнышек вмещало до сорока солдат, а дубель-шлюпка вдобавок могла взять на борт две полковые пушки.
Эта флотилия, насчитывавшая шесть ботов, сто дубель-шлюпок и примерно столько же «чаек», сопровождала армию фельдмаршала Ласси от Азова до Геничи, следуя вдоль северного берега Азовского моря. Загружена она была провиантом, боеприпасами и вообще всячески способствовала продвижению русских войск, шедших по лукоморью. Так вице-адмирал Бредаль организовал переправу армии Ласси через реки Кальмиус, Молочные Воды и Геничский пролив. Вдобавок быстроходные казацкие лодки подвозили пресную воду и обеспечивали связь с Азовом.
Командующий Донской флотилией вице-адмирал Бредаль был смелый и опытный моряк. Ему довелось участвовать в Гангутском сражении, приходилось захватывать в плен шведские корабли, и вообще он знал толк в морских баталиях. Вот и сейчас, каждый раз отступая к берегу при появлении турок, командующий флотилией не переставал оценивать свои возможности. Он понимал, что самым лучшим для него было бы взять на борт корпус в девять тысяч пехоты и совершить диверсию, внезапно высадившись на берег хотя бы в районе всё той же Кафы.
Однако пока что Бредалю приходилось ждать, как пойдут дела у прорвавшегося в Крым фельдмаршала Ласси, и его флотилия стояла в виду берега у Арабатской косы возле местечка Сальси-Денис. С мостика своего флагманского одномачтового палубного бота вице-адмирал легко мог охватить взглядом весь импровизированный рейд, где на слабой волне под небольшим ветерком слегка покачивались стоявшие на якорях двухмачтовые дубель-шлюпки, осевшие под грузом запасов большие гребные лодки, а мористее, почти у горизонта, виднелись косые паруса дозорных «чаек».
Неожиданно адмирал почувствовал, как вокруг что-то неуловимо изменилось. Уж что-что, а отличное знание морской стихии у него было, и насквозь просолившийся за время службы Бредаль ошибиться никак не мог. И точно, в скором времени погода начала портиться. Небо затянуло тяжёлыми свинцовыми тучами, а с моря задул всё время усиливающийся порывистый ветер, отчего по рейду побежали белые барашки, переходившие у мелей в буруны, и адмирал, с опаской глядя на клонящиеся к воде мачты его флотилии, понял: идёт шторм.
На какое-то время ветер вроде немного поутих, но мрачные тучи не уходили, а, наоборот, начинали клубиться и проносились так низко, что казалось, они вот-вот начнут цепляться за кончики мачт. Воздух как-то неожиданно вздрогнул, загудел, и внезапно налетевший шквал буквально положил адмиральский бот на бок. Бредаля отбросило к борту, и он вдруг ощутил, что судно движется. Испуганный адмирал ещё надеялся, что якорь удержит от сноса, но тут громадный белоголовый бурун подхватил бот и, протащив к берегу, с треском швырнул на песчаную отмель.
Неожиданно очутившись в воде по пояс, Бредаль вцепился в леер и, перекрывая вой ветра, выкрикнул:
– Ребята, спасайте груз!
Тогда матросы, уже оставившие бившийся о грунт бот, вкупе с подоспевшими солдатами, пользуясь тем, что лежащий на боку кораблик пока прикрывал их от волн, стали хватать бочонки, ящики и всё остальное, чтобы, как-то вытащив, сложить от воды подальше. Потом этот громкий призыв стал слышаться всё чаще, потому что море не ограничилось адмиральским ботом, а, разбушевавшись не на шутку, стало чуть ли не поочерёдно срывать с якорей дубель-шлюпки и гружённые провиантом лодки, чтобы одну за другой выбросить их на берег.
Вымокший с головы до ног Бредаль, зная, что спасавшие груз матросы справятся и без него, поднялся на невысокий береговой откос, чтобы, осмотревшись, попытаться оценить масштаб бедствия. Рокочущие волны с высоко закрученными белопенными гребнями обрушивались на песчаный берег и обессиленно гасли в шести-семи саженях от уреза. С откоса было хорошо видно, как опасно мотаются мачты ещё державшихся на рейде судёнышек, а косых парусов дозорных «чаек» нельзя было рассмотреть вовсе, поскольку они либо ушли мористее, либо их тоже прибило к берегу.
Удручённо окидывая взглядом открывшуюся картину, вице-адмирал ясно отдавал себе отчёт в том, что разор его флотилии полный. И Бредаль не ошибся. Когда столь разрушительный шторм поутих, оказалось, что и уцелевшие суда сильно пострадали. Под яростными ударами волн рвались якорные канаты, разбитые бурей лодки тонули, их несло ветром, а те, что всё-таки удержались на якорях, нещадно заливало водой, срывало пришивные доски, и было чудом, что они вообще остались на плаву. Самым же тягостным было осознание того, что флотилия для дела не годна.
Однако вице-адмирал Бредаль не опустил рук. Главное – люди спасены, а утрата части провианта – лишь временное неудобство, что же касается утопленных пушек, то их надо достать и поставить на береговые батареи, строительство коих следует начать немедля. По приказу адмирала матросы приступили к ремонту судов, а солдаты начали копать траншеи, насыпать брустверы и ставить там поднятые из воды орудия. Работы шли непрерывно, и уже через сутки на флангах береговой позиции было две батареи, с двадцатью тремя и двадцатью семью пушками.
Бредаль опасался, что татарские лазутчики доложат туркам о его бедственном положении, и, как оказалось, тревожился вице-адмирал не зря. Примерно в два часа пополудни на горизонте замаячили паруса, и почти сразу Бредаль намётанным глазом определил: идут турки. Вскоре выяснилось, что неприятельская эскадра в составе двух кораблей, пятнадцати галер и одного фрегата, сопровождаемая множеством кочебасов[43], держит курс прямиком на Сальси-Денис, в то время как у Бредаля осталось всего сорок семь боевых единиц.
Было ясно: турки идут с намерением добить флотилию… У Бредаля была надежда лишь на береговые батареи, которые только-только успели обустроить, да на мелководье, куда, чтобы не сесть на мель, неприятельские корабли заходить не будут. Вражеская эскадра приближалась, но Бредаль, не давая команды открыть огонь, ждал. По своему обыкновению, турки начали палить первыми. Их тридцатипятифунтовые орудия были мощней трёхфунтовых пушек эскадры, но дистанция была велика, и попадавшие в брустверы ядра вреда не причиняли.
Однако имевший меньшую осадку турецкий фрегат подошёл достаточно близко, и обе батареи встретили его слитным залпом. Стоявшие на позициях пушки могли стрелять брандскугелями[44], и это сразу дало результат. На фрегате вспыхнул пожар, но турки быстро погасили огонь и сразу отошли на приличное расстояние, а вот следовавшему за ним кочебасу досталось здорово. Дубель-шлюпки, стреляя книпелями[45], изорвали ему паруса, и турку с превратившейся в болтающиеся концы оснасткой, чтобы не быть потопленным, пришлось уходить на вёслах.
В целом же от обоюдного обстрела особо ощутимого урона ни та ни другая сторона не понесла, если не считать порванных снастей, проломленных фальшбортов и расколотых пришивных досок. Больше всего Бредаль хотел, чтоб хоть один турецкий корабль встал на шпринг