но…
Инза улыбался с достоинством.
— Ну-ну, - сказал он, - потому я не пожинаю лавры, получив очередное рабское звание и связанную с ним жрачку и почести, а сижу на допросах в Версе.
Я осеклась.
— При чем тут это… - сказала я, - ты же убийца. Ты Ашен убил.
— Я не хотел, чтобы она погибла, - повторил он, - и тебе я не хотел зла. Я только хочу, чтобы ты поняла. Чтобы ты задумалась наконец, шендак! Какого черта жить ради этого правительства, которое гонит вас на смерть. Которому люди вообще безразличны, а важны только какие-то высшие людоедские идеи… В Дарайе, по крайней мере, государство существует для людей, а не люди для государства.
— А мы не ради государства живем, - сказала я, - просто мы - это и есть Дейтрос, понимаешь? Мы и есть это государство. Мы друг ради друга живем. И для Христа. А ты хотел - для себя…
— Я нормально жить хотел. Свободно. Творить. Не оружие творить, а стихи.
— Кто ж тебе не давал? Стихи ты писал…
— Кому моя поэзия интересна в Дейтросе? - с горечью спросил Инза. Я вытаращила глаза.
— По-моему, она многим интересна. Нам нравилось. Но понимаешь, Инза, в чем штука… творчество - оно тоже не самоценно. Да, мы, гэйны, этим живем. Все. Но мы это делаем не ради самого творчества. И не ради своих творений. И не ради себя. Мы это делаем друг для друга. Для людей. Для Бога. А когда начинаешь делать это для себя, для денег, для тщеславия - вот тут-то и получается как у доршей… вот потому они наших ловят и ломают в Атрайде, чтобы хоть какие-то, хоть ущербные маки получить. У них это все на поток поставлено. А мы, гэйны, творим - как дышим.
— Примитив, Кейта. Ты же понимаешь, что это не настоящее искусство, то, что вы делаете.
— Откуда ты знаешь? Через сто лет будет видно, что было настоящим, а что - нет. А сейчас, для нас - это самое настоящее. Медиана - она же все проверяет. Настоящее - то, что действует. Если не действует - значит, не получилось. Как бы оно ни было эстетично. Не действует. Не бьет. Не защищает. Инза, у тебя же получалось! Ты же был гэйном!
— Я не хотел быть гэйном. Я поэт. Меня заставили быть гэйном.
Как об стенку горох, подумала я. Что ж, а ведь так оно и есть. Он поэт. Мы… ну я, конечно, никакой не художник. Я даже не училась никогда толком. Мы так себе, примитив. Мы просто оружие делаем. Лепим, как получается. А он - поэт. Нетленку творит. В веках, видимо, останется. Наверное, ради этого можно предать. Наверное, он Личность, а мы всего лишь рабы.
— Мне нечего тебе сказать, Инза, - ответила я, - я уверена в одном… поэт, который не хочет быть гэйном - он постепенно перестанет и быть поэтом. Отнимется это. Это Божий дар. Бог его как дает, так и отнимет. И будешь ты… научишься, конечно, и будешь писать стихи, и будет даже складно получаться, остроумно. Только однажды… однажды ты вспомнишь, как стоял в Медиане, и как из сердца твоего… из сердца пламя рвалось. Чтобы защитить. Создать, зажечь других. Ради людей, ради Бога, которого ты любил. Ради любви. Однажды ты вспомнишь, и защемит мучительно, и захочется вот так же… отдать себя - до конца. Выложиться. Чтобы ветер в ушах свистел. Чтобы кровь из сердца. А ты уже не сможешь. Ты умеешь только профессионально складывать слова, за которыми ничего - ничего не будет стоять, которые никогда не вызовут чувства, не зажгут ничье сердце. И хорошо еще, если хоть складывать сможешь. Но доказать тебе это я не могу. Я знаю, что это так будет. Поэтому, Инза… поэтому я не предам. И до конца останусь в Дейтросе. С Дейтросом. Потому что выше этого нет свободы. И счастья. И любви.
Я замолчала и опомнилась. Кому я все это говорю? Зачем? Инза покачивался на стуле, бессмысленно глядя в стену за моей спиной.
— Меня расстреляют? - спросил он тихо.
— Не знаю, - в общем-то, догадаться несложно. Не выйти ему отсюда живым. Но ведь и он убийца… Я опустила глаза. Надо об Ашен думать. О ней. Она ни в чем не виновата. Она погибла. Но почему же, шендак, почему мне сейчас так жалко его? Если бы его отпустили. Правда, отпустили бы, и он жил бы где-нибудь… и понял, на своей жизни понял правоту того, что я ему сейчас сказала.
Может, когда у Дейтроса будет свой собственный мир… может, там найдется какой-нибудь остров, куда таких вот будут ссылать. Пусть бы они там жили. Но сейчас - сейчас это невозможно, я понимаю. Я не дейтра все-таки, поэтому у меня и настроение такое.
Инзу увели. Я попрощалась с Мином, и мы с Эльгеро вышли из кабинета.
— Вы слушали разговор?
— Конечно, - сказал Эльгеро, - зря ты перед ним бисер метала. Пойми, это же дерьмо законченное. Не знаю, как ты в Атрайде выдержала - на тебя даже такое дерьмо действует.
— Он меня не переубедил.
— Но смутил, однако, нет?
— Ну… да. Мне жалко его, Эль. Я вот все понимаю, но… ему достается сейчас.
— Да не так уж и достается. Надо бы посильнее.
— Его расстреляют.
— А какие варианты, Кей? Считаешь, что за смерть твоей напарницы ему ничего не полагается? Это так, нечаянная ошибка? И твоя рана? И то, что тебе пришлось пережить. И вообще все, что он сдал, вся работа, которую вы проделали? И знаешь, сколько уже наших погибло на обороне твоего Города?
Он помолчал. Потом сказал тихо.
— Мы не можем прощать. Не имеем права. Иначе все рухнет.
— Я знаю.
— Все рухнет, в этом мире иначе нельзя. Дейтрос погибнет. Если таких оставлять в живых. Позволять им… ядом брызгаться дальше.
— Я знаю, Эль, но я не могу так… это все равно человек. За него тоже умер Христос, - ввернула я последний аргумент.
Эльгеро помолчал.
— Да, наверное, - сказал он, - то есть, конечно, ты права. Так что, ты думаешь, с ним надо сделать-то? Вот если тебе дадут право судить, что ты сделаешь?
Я тоже замолчала. Представила зеленые, блестящие глаза Инзы. Поэт… Ашен, распластавшаяся в луже крови.
— Убью, - сказала я просто. Эльгеро вздохнул.
— Сложная ты моя… хрен же тебя поймешь! Но этим-то ты мне, Кейта, и нравишься.
Эпилог.
Глядя на холст, я осознала, что картина, в сущности, уже родилась.
Нет, работы еще много. Очень много. Но главное, то, что хотелось написать - уже получилось. Я видела этот образ много лет назад, в Медиане. Его создал Эсвин, которого давно уже нет. Гэйн погиб, а образ его так и живет. Очень уж красивый, ошеломляюще красивый. Бледный всадник на бледном коне. Конь блед. У меня уже получилось то, что я увидела тогда, и что врезалось в память - грудь коня и острое колено, рука и искаженный рот, и летящая по ветру грива.
А все остальное - сделаем. Это детали. Это уже детали. Я стала убирать причиндалы свои, кисти сунула в воду, вытерла тряпкой руки. Бледный всадник - он еще и убийственный очень получился. Целое оружие массового поражения. Здорово нас тогда, помнится, выручил. Такие образы почти невозможно воспроизвести. Он был гениален. И уникален. Ну вот, вовремя я закончила - в дверь уже стучали.
Эльгеро стоял на пороге, Дэйм на плече. Сын немедленно потянулся ко мне. Я схватила его на руки и немедленно расцеловала.
— Мама, - сказал Дэми. Я чмокнула и Эльгеро в щеку. Потащила малыша в комнату.
Ашен, деловито топоча ножками, побежала здороваться с папой и братом. Она совсем недавно начала бегать. Не ходить, а сразу бегать - чего мелочиться. Эльгеро подхватил ее на руки.
— Ты сегодня дома будешь никак? - спросила я. Эльгеро кивнул. Я шепотом сказала "ура".
— Тогда может во дворе поужинаем? Такая погода чудная.
— Здесь всегда чудная погода, - усмехнулся Эльгеро, - однако, конечно…
Отец показался на пороге. Все-таки удалось устроить так, что он живет теперь с нами. Он сильно сдал, работает теперь мало, да и дома все больше в кресле сидит, книги пишет, инструкции разные, учебники. И воспоминания, естественно.
— Пап, ты не против сегодня на улице поужинать? Ты ж еще и не выходил…
— Я за, - сказал отец, - что нести надо? Давайте.
Наш поселок, один из первых заложенных в Новом Дейтросе, Ни-Шиван, располагался в субтропической зоне. Ну два раза в год, конечно, сезон дождей, когда лучше на улицу нос не высовывать. Но зато уж все остальное время - настоящий рай! Расставив тарелки на столе, я не удержалась, отщипнула несколько оранжевых викров с ветки. Викровое дерево похоже на пальму, а плоды - по виду на гибрид яблока с апельсином, а по вкусу даже не описать, что-то нежное, кисловатое и сладкое, тающее. Широкая ветвь викра покачивалась над столом, небесная синева струилась сквозь разлапистые листья, будто сквозь пальцы.
Дети возились у крыльца. Ашен просто обожает брата, и как только он приходит из марсена - вроде наших яслей - ни на шаг уже его не отпускает. Дэми, впрочем, парень общительный, даром, что ему еще и трех нету.
На соседнее крыльцо вышла рыжая кошка. Деловито посмотрела на нас, села вылизывать лапу. Невдалеке от нас старая Мири развешивала белье. Увидев Эльгеро, помахала ему рукой.
— На улице решили поужинать? Правильно, такая погода… - сказала она.
Я усадила отца за стол, не хватало еще, чтобы он туда-сюда бегал. До стола дошел - и то уже хорошо. Эльгеро же притащил из кухни кастрюлю с борщом и творожный пудинг.
— Ты тоже устал, наверное? - спросила я. Эльгеро пожал плечами.
— Да нет, день самый обычный. Давай-ка я пойду загоню детей руки мыть.
Наконец все мы уселись за стол. Отец взял на себя Дэйма, присматривать за ним. Он, конечно, парень самостоятельный, но все равно - надо мясо нарезать кусочками, хлеб покрошить в суп. Следить, чтобы не обляпался. Эльгеро же посадил Ашен себе на колени. Я, конечно, не возражала. Прекрасно понимаю - после рабочего дня немного повозиться с ребенком, оно даже и в кайф. Дочку Эльгеро просто обожал. Дико. Хотя нельзя сказать, что к Дэйму он относился хуже. Просто с первым ребенком, по-моему, он немного нервничал. А вот с Ашен возится просто как с куклой. Да и я, впрочем, тоже.
— Ну-ка, Дэми, расскажи, что у вас сегодня было в школе, - велел дедушка. Дэми сморщился.