Конечно, крутили здесь исключительно только так называемую патриотику. «Высоких блондинов» и «Фанфан-тюльпанов» администрация игротеки и на порог не допускала, но… художественный уровень той патриотики был, согласитесь, силен!
А еще здесь, на третьем этаже флигеля, функционировали самые разнообразные кружки и секции, «отпочкованные» от Дворца пионеров. Факультативы на выезде, так сказать.
Лично меня, в частности, этим вечером конкретно интересовал театрально-драматургический кружок. Потому что вел его в «Яме» мой добрый с недавнего времени знакомый, по совместительству главный костюмер и гример академического русского драматического театра имени Луначарского товарищ Хейфец Хаим Натанович. Между прочим, в прошлом еще и наставник спецагентов силовых структур по технике маскировки в полевых условиях. Очень строгий и взыскательный учитель, порой ужасающий своей неуемной требовательностью. Железный педагог, хотя и не без любимчиков. Если учесть, что уже лет двадцать дядюшка Хаим принципиально не контачит с органами безопасности, никого уже не учит и лишь для меня делает невиданное исключение, – понятно, кто у него любимчик.
– Ви снова, молодой человек, одеты, я извиняюсь, как босяк и абы как. Почему я не вижу глубокого смысла в этой обуви, которая грустным образом совершенно не дружит с вашим пальто?
– Обыкновенные ботинки. Мама покупала…
– Я глубоко уважаю вашу маму, юноша, хотя и до сих пор не имею чести быть ей представлен, но тем не менее дайте-таки ей однажды понять самым деликатным образом, что коричневые ботинки с зеленым пальто вам самому лично носить не очень хочется.
– Я понимаю, что это слабо гармонирует…
– Напе-левать, как выражается один очень непи-риятный хулиган из моего двора. Напе-левать на всю эту гармонию-какофонию и чувство прекрасного в придачу в данном конкретном случае. Поймите одно, мой не по годам смышленый юный друг, любой диссонанс в одеждах – это дополнительный и, смею заметить, очень сильный демаскирующий фактор, наличие которого может извинить только намеренное ваше желание быть непроизвольно замеченным путем ломки перцептивного феномена.
Ах, вот он о чем. Кто о чем, а вшивый о бане!
Это он о качестве усвоенного материала. С Хейфецом моя учеба и тернистый путь к совершенствованию навыков маскировки не прекращаются ни на секунду.
– Да это вообще случайно так получилось…
Эх, чувствую, зря я это сказал.
– Случайно? Я не ослышался и ви произнесли вот это самое слово «случайно»?
Пипец. Попал я, кажется.
Спасайся, кто может.
– Вы почти правильно меня поняли, Хаим Натанович. Именно случайный фактор нарочитой демонстрации целевого стимула меня и заинтересовал в исследовании процесса активации маскерного приоритета.
Извиняюсь, конечно, за малопонятный набор звуков, но сия словесная белиберда имеет конкретно заинтересованного получателя. Это лапша для седых еврейских ушей, и означает она буквально следующее: «Что-то вы меня больно утесняете, папаша. Тут все под контролем! Типа так и было задумано».
Хейфец критически пожевал сухими губами, поразглядывал меня вприщур из-под огромных очков в тяжелой роговой оправе, но вдаваться в дальнейшую полемику не посчитал необходимым. Значит, мой отмаз в целом его удовлетворил.
– «Аки-тивации», – уже более миролюбиво передразнил он меня. – Научился жонглировать терминологией, ейзе́ шо́аль[4]…
– А что вы мне по телефону пытались объяснить? – решил я на всякий случай сменить тему, игнорируя обидные реплики. – Мол, сорвали вам занятия, хоть ты приходи. И где действительно ваши артисты малолетние?
Малолетние.
Самому старшему театралу в кружке Хейфеца – пятнадцать лет. Притом, что мне восемь. Тем не менее Хаим Натанович не возражает. Я – любимчик, поэтому меня вообще здесь за взрослого держат. Не догадываясь, к слову, что на самом деле я взрослый и есть. Или все же… Да ладно. Вряд ли старик поверит в этакую фантастику. Он материалист до мозга костей, хоть и еврей.
– По домам распустил, – буркнул Хейфец. – Карантин, знаете ли, оказывается. Грипп ходит. Где он ходит? С кем он ходит? Выдумают тоже…
– Ходит-ходит, – подтвердил я. – Нас в школе тоже предупреждали. Правда, без карантина. Кстати, действительно странно: у вас в кружке сколько народу? Восемь? Десять?
– Шесть мальчиков, пять девочек.
– Всего-то одиннадцать. А в школе, почитай, не меньше чем полтысячи учеников. А карантин почему-то начинается именно у вас. Странно. А кто сообщил?
Хейфец вновь прищурился.
Помолчал, что-то там обдумывая, потом снял очки и стал тщательно протирать толстенные стекла замшевой тряпочкой.
Не понял.
Что это за перформанс? По всем признакам я его чем-то смутил – старик явно в замешательстве. Знаю я его симптоматические наклонности – чуть что, очки надраивать.
– А что у вас за дело ко мне, молодой человек? – наконец прервал молчание Хейфец. – Ведь таки ви меня здесь случайно застали. Знаете ли, я тоже должен был, как последний шлимазл, покинуть это помещение и остался тут только из вредности своей стариковской да из врожденного упрямства.
– …Что для вашего древнего народа есть черта характерная и… типизирована как одно из многочисленных национальных достоинств, – протянул я задумчиво, прогуливаясь по кабинету кружка и рассматривая развешанные на стенах декоративные японские маски. – Какая классная восточная коллекция!
Специально не ответил на поставленный вопрос. Почти по-еврейски.
Когда Хейфец что-то там крутит в своей голове, лучше ему не мешать.
– Когда ви звонили сюда по телефону, в помещении у нас еще присутствовала женщина из городского руководства культурой. Она и предложила всем разойтись по домам и воздержаться в дальнейшем от репетиций хотя бы на семь дней.
– Так.
– И стала настаивать на этом особенно строго именно… после нашего с вами разговора.
Я замер.
– Хаим Натанович, а… женщина эта… как она представилась? Случайно не Дианой Сергеевной?
– Ви знакомы?
Живописные маски на стене напрочь вылетели из моей головы.
– Некоторым образом. А почему из «руководства культурой»? Она же из отдела образования.
– Послушайте, юноша. – Старик наконец оставил свои гигантские очки в покое и водрузил сию конструкцию на свой толстый и некрасивый нос. – Отчего это у меня вдруг складывается впечатление, что все недоразумения в этом грустном подлунном мире вертятся исключительно вокруг только вашей персоны? Ви снова куда-то влипли?
Вопрос не праздный.
Так сложилось, что все мои «подвиги», все достижения, удачи и проигрыши мы с Хейфецом тщательно анализируем задним числом с «разбором полетов» на составляющие элементы. Вопиющее нарушение режима секретности, но… мне наплевать. Напеле-вать. Я вообще не из этого мира. А Хейфец, на секундочку, с разведкой и органами безопасности работал со времен Великой Отечественной. Это сейчас он носы актерские пудрит, а в былые времена… впрочем, это особый рассказ. Главное, что его аналитические замечания, как правило, точны, остры и бесценны. Это – моя заинтересованность. А его интерес – вновь почувствовать себя при делах, хотя бы даже и косвенно. Почувствовать себя нужным при этих опасных, запутанных и никогда не дающих повода соскучиться делах.
И этот толстый и некрасивый нос вновь чует серные выделения, сочащиеся из-под моего ангельского оперенья.
Я вздохнул.
– Влип? Может, нет, а может, и да, – покрутил я неопределенно пальцами в воздухе. – Вы думаете, я просто так рвался к вам на беседу? Хочется услышать вашего мнения о кое-каких событиях. Чисто абстрактный взгляд.
– Чисто?
– Ну да, так… говорят сейчас. Поможете?
– А у меня есть вибор?
– А если бы был, могли бы не помочь?
– Послушайте, юноша, кто здесь еврей, в конце концов? Прекратите злоупотреблять вопросительными знаками и вытягивать мое время за кошачий гениталий. Садитесь тут передо мной и выкладывайте все начистоту.
Я уселся.
– Короче, так. К нам в отдел вернули на дорасследование дело о групповом убийстве. С особой жестокостью…
– Короче? Ви сказали «короче»? Что конкретно «короче», позволите узнать?
– Хаим Натанович!
– Ну ладно, пускай будет «короче», таки ваш цимес. Продолжайте уже, юноша, не отвлекайтесь!
– Отвлекся уже. С вашей помощью. Значит… о чем это я? А! Говорю – дело сложное. Исходных фактов с гулькин нос. Подробности вот такие, слушайте…
Я рассказал Хейфецу обо всем, что нам удалось узнать за прошедшие сутки, включая симферопольский инцидент сорок четвертого года на улице Эстонской. Опустил только мистику с газетной статьей и загадочной Дианой, которая уже дважды мелькнула в зоне моего внимания. Ни к чему старому материалисту признаки инфернального наваждения. Хватит с него моей собственной серы.
Неожиданно мой рассказ затянулся на добрых двадцать минут. Видимо, озвучивая все факты, версии и предположения, я сам для себя пытался кропотливо разложить скудную информацию по ровным и понятным полочкам. Получалось, честно говоря, неважно – очень мало было исходных данных.
Но Хейфецу, к моему стыду, оказалось достаточно и этого.
С минуту он молчал, размышляя. Потом еще полминуты гримасничал, сам того не замечая, – пытался без помощи рук сдвинуть свои чудовищные очки на кончик носа. И в конце концов выдал простое и до обидного очевидное умозаключение. С полной раскладкой посылок и логических связей. Гений!
– Жертва преступления был в войну узником концлагеря. Так?
– Так.
– Кому он мог стать опасным через три десятка лет после войны?
– К примеру, кому-нибудь из администрации лагеря. Тому, кого он запомнил.
– Не так важно, кого ОН запомнил. Важно, кто ЕГО запомнил! А потом еще и ВСПОМНИЛ через столько времени с учетом того, что наверняка оба изменились чуть ли не до неузнаваемости. Кто это мог быть?
Ответ был где-то рядом.
В тех крохах информации, что нам достались. По крайней мере, в тех крохах, что я только что озвучил Хейфецу. Я это чувствовал. До зуда в переносице. Чувствовал и… пока не мог сформулировать. Ну да, а кто сказал, что из нас двоих гений именно я?