– Значит, говорите, любой из персонала охраны мог получить прозвище «Татарин»?
Полищук внимательно на меня посмотрел.
– А ты знаешь, я сейчас вспомнил. Точно! Был на Куликах какой-то Татарин. Инвалид. Только… пропал ведь он. Тоже пропал.
– Как это?
– Понятия не имею. Исчез, и все. В шестидесятых годах прокатилась волна проверок – выявляли бывших гитлеровских приспешников и полицаев. Посадили многих, кое-кого даже и под вышку подвели. А Татарин этот… просто исчез. Может быть, помер где-то в подворотне. Я слышал – пил он сильно. Во всяком случае, проверки его уже не зацепили. А ты, кстати, откуда о нем знаешь?
Я пожал плечами:
– Да я и не знаю вовсе. Говорили, что после войны он в школах выступал на «уроках мужества», и это все. У вас хотел узнать.
– Ну… если он жив и если успел тогда лечь на дно, вполне может оказаться бывшим полицаем, а раз так – и убийцей может быть именно он. Я думаю, твои наставники из органов безопасности это проверят. И без тебя обойдутся. Ведь так?
– Наверное, – ответил я неопределенно. – Даже скорей всего. Мне-то куда лезть? Я ведь еще маленький.
И, кстати, самое время вспомнить, что именно мне этим делом заниматься… как-то не с руки. Для здоровья вредно. Чего это я опять так увлекся? Вот и дедушка наш заслуженный намекает, что пора и честь знать…
– А вот у меня детей нет, – вдруг как-то совершенно обыденно и щемяще проговорил старый партизан. – Нет и не будет. Внучат тоже, само собой. Вот такие дела, малыш.
– А… жена ваша как? – спросил я растерянно. – У вас жена… есть?
– Была. Умерла от ран. Даже до нашей Великой Победы не дожила. Всего-то неделю!
Старик узловатым пальцем потер уголок мертвого глаза.
– Сочувствую. Мне очень жаль.
– Ты не думай, Гагарин. Отболело уже все во внутрях за мою Дашеньку. Лет уж много прошло, давно все было. Я тогда сам после фашистских плетей еле выжил, болел долго, с места на место переезжал, как перекати-поле, покоя найти не мог…
Мне стало не по себе.
Передо мной сидел совершенно другой человек. Несчастный и беззащитный. С искореженной судьбой и железной волей, коли смог встать на ноги после таких страшных испытаний. После мучений и…
Дашеньку? Неужели?!!
– Вы… Лихо? – дрожащим от напряжения шепотом спросил я. – Вас ведь так звали… в сорок четвертом? Вы ведь жили на улице Эстонской в Симферополе?
Дед строго посмотрел на меня.
– Ни к чему это тебе, мальчик. Было все и прошло. И забудем!
– Так ведь…
– Забудем, я сказал! – Полищук окреп голосом и расправил плечи. – Шустер больно ты, Гагарин. Узнал откуда-то, залез в душу. А я тут… раскис, понимаешь, с тобой, паршивец. А ну, сопли подобрал быстро!
Я тоже пальцем потрогал свой глаз. И точно, на мокром месте.
– Вы закончили? – появился в дверях Пятый. – Сергей Михайлович, мальчику на занятия надо возвращаться.
– А я что? – тряхнул седым ежиком Полищук. – Я его и не держу вовсе. Он все больше сам тут… с вопросами своими.
Опять метаморфоза. Скунс вернулся.
Исключительно прекрасных качеств гражданин.
– Доброго вам здоровьечка, Сергей Михайлович, и спасибо за рассказ, – изобразил я степенный полупоклон а-ля самурай, но руку почему-то для прощания решил не тянуть. – Надеюсь, вы позволите мне еще раз встретиться с вами позднее?
– Там посмотрим, – снисходительное покачивание головой в ответ на мои японские расшаркивания. – Если безобразничать больше не будешь. Ни в школе, ни на улице.
– Не буду! Ей-ей, не буду!
Так искренне сказал, что сам поверил.
Развернулся по-военному через левое плечо и строевым шагом вышел из помещения.
Надо же, Лихо!
Бабка говорила, его фамилия вроде Лихорчук. А Полищук не хотите? Лихо, который убил Шайтана. Значит, все-таки сдох дьявол одноглазый. Причем давно уже. Ну что ж, собаке – собачья смерть.
И наш разыскиваемый убийца, я так думаю, что это Татарин и есть, тоже скоро сдохнет, верю я Диане.
Скорей бы только.
Чего-то я еще не спросил у нашего куратора под впечатлениями собственных открытий.
А ведь что-то очень важное…
Глава 19«Кто стучится в дверь ко мне?»
Вы видели когда-нибудь, как работает профессиональный почтальон?
Имеется в виду – не на маршруте, который в нашем случае причудливым лабиринтом охватывает живописно разбросанный по крутому склону участок одноэтажных довоенных домиков, а на самой почте – на этапе сортировки газет и писем по установленным адресатам. Так сказать, в процессе подготовки корреспонденции по персоналиям. Некоторые даже не задумываются о том, что у почтальонов вообще предусмотрена этакая процедура, и что операция эта находится в зоне именно их ответственности.
Да-да, именно такое слово – «ответственность»!
Не знаю, байка это или нет, но бабуля моя рассказывала – были времена, когда за перепутанные газеты почтальон запросто мог загреметь на лесоповал. А может быть, она просто стращала не в меру гиперактивного внука, успокаивала заведомо, когда брала его с собой на работу.
Помню как сейчас – ранее утро, на улице темно еще, и я тоскую в углу на табурете, по всем очкам проигрывая в жестокой борьбе с приступами зевоты. И вот – в длинное сортировочное помещение грузчики торжественно втаскивают огромные тюки свежей прессы, головокружительно пахнущие типографией. Женщины-почтальоны, многозначительно молчаливые и собранные, будто перед парашютным прыжком, раскладывают перед собой каждая, как ей удобно, высокие пачки развернутых газет, батарею поменьше из журналов разных мастей и горочки заранее отсортированных по маршруту писем и извещений.
И начинается волшебство. Таинство профессии.
В доли секунды смачиваются пальцы о влажные поролоновые приспособы (у каждой – своя по форме, степени увлажнения и месту размещения), с невообразимой скоростью шуршат подхватываемые будто из воздуха газеты, сворачиваясь по удобным четвертям, хранящим в своих внутренностях письма и журналы, коротким росчерком мелькает под нужным углом заточенный карандаш, оставляя на полях лицевой газеты одному почтальону известные иероглифы. Впрочем, расшифровать их не составляет особого труда, у моей бабушки: «Б» – улица Буденного, «Ч» – Чапаева, «К» – Котовского, «Л» – Лагерная и так далее. Цифры – разумеется, это номера домов. Черточками и крючочками обозначаются разные нюансы, типа «два адресата в одном доме» или «можно или туда, или сюда», и тому подобное.
Впрочем, магия заключается в другом – в невообразимой скорости мелькающих рук и эзотерических ощущениях таинства настоящего мастерства. Помню, меня, ребенка, в первый раз на почте у бабушки до глубины души поразила Гармония работы настоящих мастеров своего дела. Именно Гармония и именно с большой буквы. Внимание, работают профессионалы! Вы представляете? Ни одного лишнего движения, никаких посторонних слов или взглядов, они даже в свои шпаргалки почти не заглядывали – практически наизусть помнили, кому и что откладывать. А у каждой – не меньше полутысячи подопечных на участке.
И все это оказалось для меня чудесным открытием. Получается, профи могут быть даже среди почтальонов! Невероятно. А то раньше преподносилось все как-то легкомысленно: «Кто стучится в дверь ко мне, с толстой сумкой на ремне?»
Все вам стишки да шуточки, а тут… профессионалы! Моя добрая и веселая бабушка – оказывается, строгий и серьезный мастер, пугающий оторопевшего внука в этой своей новой трансформации невиданным священным обличьем.
Моя бабушка – волшебник Гудвин, великий и ужасный!
Да-да, приблизительно так я тогда это и испытывал. К слову, с младых ногтей понятия «профессионал», «мастер», «виртуоз» – несут для меня особый сакральный смысл. Спасибо бабушке! Которая, напомню, на своем участке всех своих бывших и настоящих «клиентов», если можно так выразиться, знает как облупленных.
– Татарин? – переспросила меня бабушкина спина, активно работающая лопатками, просто мне удалось поймать ее на маршруте, догнать, но не обогнать. – А какой тебе Татарин нужен? Здесь их много – двое уже преставились, один сразу после войны, а другой в прошлом году, один лежит после инсульта, есть два брательника-алкоголика на Котовского, те не лежат, так лучше бы улеглись наконец. Есть один татарчонок – в ПТУ учится, есть который в детский сад ходит…
– Бабуль! Подожди чуток, не успеваю за тобой…
– Некогда мне ждать. У нас с этим строго!
– Бабушка! Да прошли уже времена, когда строго. Уже можно на пару минут опоздать – помер Сталин-то. А Берию так вообще расстреляли. Слыхала?
– Много ты понимаешь. – Бабушка резко остановилась и развернулась к внуку. – Ну чего тебе еще?
На изгибе левой руки – толстенная пачка отсортированных газет, журналов и писем, на правом плече – брезентовая сумка с заказными письмами и бандеролями, на лацкане темно-синей форменной курточки – бросающийся в глаза значок «Почта» с гербом СССР, стилизованный двумя краями под марочную перфорацию.
Бабуля даже не запыхалась. Невысокая, по-девичьему стройная, русые волосы заколоты в хвостик, зима, между прочим, а она без головного убора.
– Ты чего на маршруте с голой головой? – не удержался я. – Менингит разыскиваешь?
Бабушка прыснула.
– Ай да внучок! Подержи… аккуратно только, не урони.
Сунула мне свою газетную пачку. Ого! Килограммов восемь, не меньше. Достала из почтовой сумки теплый головной платок с орнаментами цветов на белом фоне и по-крестьянски завязала его себе под подбородком.
– Так нормально?
– Нормально, – проворчал я. – Глаз да глаз за тобой нужен.
Мне восемь, бабуле – на сорок лет больше. Да только в прошлое меня унесло тогда, когда мне было уже сорок девять, и получается – все же я ее старше… на чуть-чуть. Так что…
– Ну, так какой тебе Татарин-то нужен?
Иногда мне кажется, что Суворов, который Александр Васильевич, был таким же, как моя бабуля, – секунды на месте не устоит. И такой же сухонький, невысокий, резкий в движениях. Холерики, что с них взять?