– Бабушка! Я же объясняю, мне не по национальности нужен татарин, а по прозвищу. Кличка, погремуха, погоняло, если можно так сказать…
Бабушка усмехнулась.
И сразу стало понятно, что прекрасно ей известно, что такое «погоняло». Она с шестнадцати лет – боевая медсестра. И не просто в каком-нибудь тыловом госпитале, а здесь, в этих суровых местах, где камень не выдерживал, крошился, а люди стояли насмерть.
– Вот всех, кого я назвала, и кличут Татарами. Это и есть их прозвище. Так кто тебе нужен-то?
Нормально? Где-то тут живет шкет, у которого с детского сада уже есть кличка!
Я задумался.
– Мама сказала, что кто-то из этих «татар» приходил к ней в школу на «урок мужества», он был сильно изуродован, и еще – любил выпить на шару у пивной бочки на Супруна.
– Так это Нарбеков. Точно. Который парализованный лежит. Ильшатом зовут. – Бабушка резко повернулась и зашагала вперед. – Догоняй, я тебе сейчас дом покажу, где он живет. Сестра за ним ухаживает. А я пенсию туда заношу каждый месяц. Здесь, на Буденного.
Парализованный?
Не особо мне подходит, если правда. Но объяснять это бабушке…
Ладно, прогуляемся.
– Бабуль, а когда у этого Нарбекова инсульт был? Давно?
– Мм, а вот, почитай, когда Василий родился. В том же году.
Значит, лет пять назад. Так-так-так. Приблизительно в это же время, по информации нашего сурового партизана, мелким ситом вылавливали бывших фашистских пособников. Интересное совпадение.
– Вон видишь домище серый? За забором в два моих роста?
– Так это же «дом с павлинами»!
Легендарный дворец неизвестного буржуина, из-за высокого забора которого по вечерам слышны кошмарные вопли чудесных восточных птиц. А некоторым счастливчикам иногда удается узреть и самих павлинов, когда те гуляют по открытой террасе на втором этаже строения. Редко, правда. Наверное, экзотических куриц в жилой сектор особо-то и не пускают. Я даже догадываюсь почему.
– Ага, с павлинами. А за ним – пристройка небольшая. Там в нише забора есть отдельный вход, большой дом номер одиннадцать, а тот – одиннадцать «б», отдельный адресат. Вот там как раз и живут брат и сестра Нарбековы.
– Бабуль, ты иди, не буду тебя больше от маршрута отвлекать. Я гляну тут…
– Не лазай только куда не следовает! Ключи вот возьми от квартиры. Я минут через сорок закончу и дома буду, чайник разогрей – торт будем кушать, твой любимый испекла, «Наполеон» из теста песочного.
– О, класс!
– Ага, класс да квас, «ищи три года нас».
– В смысле, здорово. Тортик…
– Погодь. Держи вот.
– Что это?
– А на что похоже?
Вообще-то… на наручные часы. Очень старенькие и внешне неприглядные. Есть подозрение, что сей агрегат еще с военной поры. Раритет.
– Это мне?
– Тебе, носи, внучик. Бегаешь с какими-то делами, а часов нет. Времени не знаешь. Непорядок. Эти часики сносу не знают, заводи только каждый день.
– Спасибо, бабуля.
– Ладно, ладно лизаться, нежности все ваши… телячьи. Все, побежала. Не шали тут.
И действительно чуть ли не бегом рванула по своему набитому маршруту.
Я внимательно рассмотрел часики.
Ничего себе подарочек!
Простенькие, лаконичные, все в царапинах и заусенцах. Корпус не круглый, а в форме эллипса с подрезанными верхушками. Я застегнул ремешок на левой руке. Явно не мужские, как раз мне по запястью. Есть даже секундная стрелка в таком же эллипсоидном окошке снизу циферблата. «ЗИФ», завод имени кого? Фрунзе? Скорей всего. Точно довоенные! Сероватая пластинка циферблата в нижней части по краю слегка испачкана рыжей ржавчиной. Так они промокали! И идут, «сносу не знают».
Ай да бабуля!
Посматривая краем глаза на подарок, я стал прогуливаться вдоль «павлиньего» забора.
Что у нас тут? Палисадник. Перед ним резной витиеватый заборчик, ошметки снега на высушенных останках декоративных цветов. Рядом – высоченное ореховое дерево, на голых ветвях которого виднеются несобранные грецкие орехи в подгнившей зеленой кожуре. Богато живут «павлинные» буржуи, харчами раскидываются.
За углом забора начинался спуск по склону – разбитая проселочная дорога с рваными каменными зубьями по обочине и россыпью щебня по руслу движения дождевых потоков. Забор идет по небольшой насыпи, а потом резко ныряет вниз и в сторону наискосок, с другой стороны тропинки – что-то типа балюстрады перед обрывом. Крутой склон густо затянут колючим крючковатым кустарником. За поворотом – стена уже с двух сторон, не такая монументальная и нарядная, как со стороны фасада, но тоже высокая. Жутковатый такой коридорчик получается, еще поворот, еще одно колено – и наконец становится видна страшненького вида обшарпанная деревянная дверь на старинных чугунных петлях. Прямо к полотну привинчен голубой почтовый ящик, белой краской намалевано «11-б», справа от двери есть даже кнопка звонка. Цивилизация, однако.
И что мне, собственно, нужно от парализованного ветерана?
Я потрогал ржавую ручку двери. Заперто. А как иначе? Позвонить? Наплесть чего-нибудь про пионеров-тимуровцев?
Неожиданно я заметил над дверной ручкой железный лепесток, торчащий из дверного отверстия, как раз под большой палец взрослого человека. Так это же рычажок для засова! Здесь, кстати, мода на такие «секретные» ноу-хау. И будет она актуальна вплоть до смутных времен, когда доверять кому попало станет и накладно, и опасно. А пока…
Я дернул за потайной рычаг. Не большим пальцем, потому как взрослого давления мне на него не обеспечить, а всей рукой.
Запор чавкнул, и дверь, скрипнув, стала отворяться вовнутрь.
Глава 20К вам приходят малыши
Обычно от сильной боли люди, как правило, ТЕРЯЮТ сознание.
Обычные, нормальные люди. Среднестатистические.
Я же от боли… ОЧНУЛСЯ.
От сильной боли в затылочной части головы.
Просто тупые пульсирующие болевые ощущения в башке назойливо препятствовали мне безмятежно благоденствовать в комфортной зоне умиротворяющих сновидений, нечаянно посетивших меня в самом разгаре трудового дня. Из-за того, надо думать, что кто-то нехороший влепил мне со всего размаху доской-дюймовкой по затылку.
А я даже отчасти благодарен ему за доску.
За так называемый «твердый и плоский предмет», как бы сформулировал равнодушный ко всему живому патологоанатом, единственный человек в мире, который после собственной смерти опять поедет на работу. А ведь «предмет» мог оказаться и «острым», и «круглым», и «цилиндрическим», да что там – «кувалдообразным» или «обухоподобным», хотя… по-моему, таких определений в судебной медицине не бывает. Зато дырки в черепе от вышеуказанных вещей бывают просто замечательными. И легко квалифицируемыми. В моем же случае образовалась просто шишка. Гигантская, конечно, монструозная, но… все же шишка. Даже крови нет.
«Закрытая черепно-мозговая травма, – подсказало постепенно возвращающееся многомудрое сознание. – Да и сотрясеньице имеет место, куда без него? Судя по «вертолету» и ярко выраженным рвотным позывам». А еще оно, сознание, было в недоумении от случившегося веселого, надо полагать, нежданчика.
Или не очень веселого?
Ведь я же никого не трогал! Зла никому не желал.
Я просто зашел в помещение, где абсолютно никого не было. Даже парализованного ветерана не наблюдалось, хотя вот уж ему так точно деваться было некуда. Но темная, давно не убиравшаяся комнатка в приземистой халупе в дальнем углу захламленного дворика была совершенно пуста.
Надо сказать, что, когда я пересекал открытое пространство до намеченного строения, отметил на автомате некоторую климатическую аномалию – на большей части бетонного покрытия двора сохранилось снежное покрытие! Это тогда, когда практически во всем городе снег уже почти растаял, – достаточно тепло стало днем. А вот тут – снежок, однако. И обильное количество самых разнообразных следов на этом не во всех местах девственно-белом полотне. И, кстати, мужские следы, точнее, отпечатки обуви большого размера тоже присутствовали.
Что это? Парализованный ветеран гуляет на свежем воздухе?
Странно.
Засек я это дело на автопилоте и отложил пока полученную информацию на потом, так как услышал какие-то звуки в сооружении по курсу моего движения. Постукивания, будто кто-то на костылях ходит. Заглянул в низкое окошко, не увидел ничего через замызганные стекла и осторожно постучал в дверь.
Шарканье костылями, между прочим, прекратилось. Услышали меня, стало быть.
– Эй, хозяева! Войти можно? – стараясь не очень громко орать, спросил я. – Пионерская помощь на дому! Тимуровская акция «Марш добра, тепло души. К вам приходят малыши». Вот, я уже и пришел! Чего помочь-то надо? Дровишки наколю, водички принесу. Эй! Меня кто-нибудь слышит? Так как, я захожу?
Тишина в ответ.
Помощь, что ли, не нужна? Всем нужна помощь! И человеческое участие…
Я потянул дверь на себя. Открыто.
В прихожей тяжелый сумрак, света через оконце проникает катастрофически мало. Сразу перед входом – старинный кухонный стол с рассохшимися тумбами, рядом газовая плита, с другой стороны – зашмыганный ручник-умывальник и горы немытой посуды на табуретках. Справа еще одна дверь, внутренняя, ведущая, надо полагать, в спальные апартаменты.
– Хозяева! Я уже здесь! Внутри. Я зайду с вашего позволения?
Молчание – знак согласия.
Осторожно заглядываю в комнату – и опять никого! Стою в недоумении и пытаюсь сообразить – куда делся обещанный инвалид и сестра его, оказывающая брату милосердные услуги. И кто тут постукивал перед моим приходом? Может быть, кладовка есть какая-нибудь? Там прячемся?
«Три, четыре, пять, я иду искать. Кто не спрятался, я…»
Додумать не успел.
Потому что услышал позади себя тихий шорох. Развернуться и принести хозяевам свои извинения за нечаянный визит, наверное, было не суждено.
По причине ВСПЫШКИ СВЕРХНОВОЙ.
Гляди ж ты, даже телескопа не понадобилось, чтобы зафиксировать это редкое астрономическое явление. А потом мне почему-то стал сниться завораживающий ночной звездопад над живописно темнеющей грядой Сель-Бухры и кипенно-белые купола Крымской астрофизической обсерватории, жадно всасывающей своими рефлекторами драгоценный звездный блеск. По капле. И белеющий игрушечными домиками поселок Научный в густом темно-зеленом мраке лесов. Теплом и приветливом, словно бабушкина перина. Мм, как уютно и спокойно!