Проделав водные процедуры, я натянула платье Марики, глядя в зеркало, расчесала волосы и заплела косу. Качество стекла было, конечно же, не таким хорошим, как в нашем мире. Не было той кристальной прозрачности и чистоты, кое-где навсегда застыли мелкие пузыри.
Внезапно по поверхности зеркала будто рябь пробежала. От неожиданности я выронила гребень.
Тьфу ты! Причудится же такое.
Подняв с пола аксессуар для волос, ненароком бросила взгляд на колечко с голубым камнем. То, что было на мне в момент пробуждения.
А колечко-то красивое, серебряное. Неужели в монастыре разрешено носить украшения? Я присмотрелась — в узоре угадывались очертания змейки, что кончиком хвоста оплетала камень.
Надо спросить потом, откуда оно взялось.
Размышления прервал стук в дверь, и, дождавшись моего разрешения, вошел Костадин. Левую руку, согнутую под прямым углом, фиксировала косыночная повязка, только кончики пальцев торчали.
Выглядел он вполне бодро: вернулся здоровый оттенок кожи, серые глаза заблестели. Светлые вьющиеся волосы юноши были перехвачены шнурком у затылка, а куртка накинута на одно плечо.
Миловидный паренек, высокий, жилистый. Я физически ощущала исходящую от него неловкость: он не знал, куда деть глаза.
— Ну что же ты застыл как не родной? Проходи, садись, — я указала на кресло у невысокого столика.
Кажется, он не ожидал от меня улыбки и гостеприимства — растерялся окончательно. Сейчас он нисколько не походил на того отчаянного парня, который кинулся на графа с голыми руками.
— Я представлял тебя совсем не такой, — наконец вымолвил он.
Глава 8.2
— Правда? А какой ты меня представлял?
Мне было интересно, что думают об Олетте обитатели замка и родственники. Должно же было сложиться мнение на основе слухов, сплетен, чужих разговоров. Узнав все это, я могу подумать над стратегией поведения.
— Я тебя совсем не помню, мне было два, когда ты отправилась в монастырь. Я знал тебя с чужих слов, — заявил он и прошел на середину комнаты, оглядел нехитрое убранство и задержал взгляд на мне. — Можно я не буду передавать услышанное?
Понятно, что ничего хорошего об Олетте не говорили. Из рассказа Кокордии я поняла, что ее внучка была слишком необычной, замкнутой, жила как будто в двух мирах параллельно. Естественно, людям это не нравилось, Олетту сторонились. Может, у нее совсем не было друзей. И обитатели замка вздохнули с облегчением, когда странную девочку отдали в монастырь.
— Как твоя рука? — я перевела тему, чтобы сгладить неловкость.
По душам говорить можно будет только тогда, когда между нами появится доверие. А пока мы, увы, чужаки.
Костадин ни в какую не хотел жаловаться, считал, что это недостойно мужчины. Пришлось тянуть из него слова клещами.
— Конечно, первое время будет болеть. Но бабушка и сестра подобрали для тебя хорошие травяные сборы…
Эх, знать бы еще, что за косторост! Из названия следует, что он должен помогать костям регенерировать. А может, у него вообще магические свойства?
Надо выяснить особенности местной флоры и фауны. И как, спрашивается, мой бедный мозг должен в кратчайшие сроки вместить такой объем информации?
Хотела сказать: «Я ведь уже не девочка».
Но нет, я как раз таки девочка, если сравнивать себя нынешнюю с собой прежней. И память, и реакции тела у меня должны соответствовать молодому организму.
— Руку сейчас нельзя беспокоить, в локтевом и лучезапястном суставах должна сохраняться полная неподвижность, пока кость не срастется. Для того ты и носишь эту повязку, — я говорила самым что ни на есть врачебным тоном, а Костадин кивал с серьезным выражением лица.
— Совсем ничего нельзя делать?
— Шевелить пальцами получается? Получается, хорошо. И ничего не мешает, сдавления нет, кожа чувствительна, — я выдохнула, потому что было небольшое подозрение, что пострадали нервы. — Можешь потихоньку двигать пальцами, чтобы за время, пока будет срастаться перелом, не ослабели мышцы.
Надо еще попросить Марику найти подходящий материал и сшить маленькую подушечку, чтобы Костадин мог сжимать ее в кулаке.
Повезло, что у него отек совсем небольшой, иначе было бы хуже. Но для профилактики я велела ему регулярно поднимать конечность.
— Садиться и класть руку на стол, можно сверху холод. Пусть бабушка распорядится, чтобы подготовили лед.
Постепенно Костадин перестал меня смущаться и общение пошло бодрее. Когда с осмотром и ценными указаниями было покончено, я опустилась на край кровати и сложила руки на коленях.
— Костадин, послушай. Мне кажется, что ты передал сво… нашей бабушке не все, что говорил тебе граф Савад. Ты ведь встретился с ним первым.
Парень вскинул голову, серые глаза распахнулись, как будто я уличила его в чем-то дурном.
— Почему ты так думаешь?
Да потому, милый мальчик, что я вас таких знаю как облупленных. Сережка часто скрывал от меня вещи, которые, по его мнению, могли меня расстроить. Например, в восьмом классе его сильно побили хулиганы из десятого, и сын до последнего прятал синяки.
— Если это что-то серьезное, просто скажи. Вместе подумаем, как быть.
Он наморщил лоб и нехотя проговорил:
— Запугать пытался. Потом подкупить. Но ты не думай, что я глупец и послушал его дрянные речи. Отныне мы с ним смертельные враги, — юноша опустил взгляд на пострадавшую руку. — И я должен защитить вас всех во что бы то ни стало. А еще я очень рад, что ты вернулась домой. Мы с Дафиной заметили, что бабушка изменилась. Стала более… — он помедлил, подбирая нужное слово, — … живой. Все прошлые годы ее как будто ничего не интересовало, она медленно угасала.
Удивительно, я считала Кокордию ужасной ворчуньей, а оказывается, это она так «радуется».
Внезапно кто-то со всей силы затарабанил в дверь.
— Нейра Олетта!
— Что случилось? — Костадин первым шагнул к двери и потянул за ручку.
На пороге показался запыхавшийся мужик в сбитой набок шапке. В расстегнутом вороте куртки виднелась тяжело вздымающаяся волосатая грудь.
— Нейра Олетта, вас просят поторопиться! И вас, нейт Костадин.
— Да в чем дело? — ступор схлынул, и я поднялась на ноги.
Ни минуты покоя.
— Весть дурную получили! — Мужик сорвал шапку и со страдальческим видом прижал ее к груди. — Вот и поплохело нейре Кокордии.
Глава 9Сердце бабушки
— На монастырь Пресветлой Матери, в котором вы, нейра, воспитывались, кто-то напал. Разграбил и сжег его, представляете⁈ Одни голые стены остались, — торопливо рассказывал слуга, пока мы неслись по коридору. — Гента поехал туда по поручению нейры Кокордии, чтобы настоятельнице весточку передать. Пусть, мол, не волнуется, наша Олетта уже дома и с ней все хорошо. А вместо этого попал на пепелище.
— Кто посмел совершить такое⁈ — взревел Костадин.
— Да разное говорят…
Мужик распахнул дверь в покои графини, и я залетела внутрь. Живот скрутило от страха, но сначала помочь старушке Коко, а потом уже выяснять детали нападения на монастырь.
Кокордия, охая и держась за сердце, полулежала в глубоком кресле. Седые букли растрепались, белый воротничок платья сбился. Над ней хлопотала Дафина, прикладывая к губам бабушки стакан с водой.
— Где болит? Сердце? — я сразу нащупала пульс на запястье.
— Ох-хо-хо, — сокрушалась Кокордия. — Как они могли? Ничего святого у этих нелюдей!
— Бабушка! — Костадин с широко распахнутыми глазами метался туда-сюда. — Чем тебе помочь?
Рядом пускала слезы младшая сестренка Олетты. По щекам катились крупные прозрачные горошины и падали на ковер под ногами.
— Не мельтешите! — прикрикнула я. — Конечно, пульс зашкаливает. Так и думала.
В подушечки пальцев неистово билась лучевая артерия. Пульс частый, сильный, там и давление подскочило — я это ощущала ясно.
Многие отмечали, что у меня глаз-алмаз, а еще сверхчувствительные руки. Не пользуясь тонометром, я определяла давление почти без промаха.
— Слушай меня внимательно, бабушка. Сначала делаешь медленный вдох, считая до четырех. Вот так…
Хорошо, что она быстро сориентировалась и взяла себя в руки.
— Теперь на четыре счета задерживаешь дыхание. Ага, хорошо. И так же медленно выдыхаешь. Давай. Один, два, три, четыре.
Этому методу уже сто лет в обед, я о нем узнала, будучи студенткой. Он работал, когда под рукой не было таблеток, а у меня в последние месяцы сердце шалило чаще обычного.
Надо было слушать Давыдян.
Я представила, как подруга плачет над моим бездыханным телом, вытирая крупные слезы цветным платком, и приговаривает: «Допрыгалась, Анатольна!»
Тьфу! Фантазия разыгралась не к месту.
Кокордия успокоилась и медленно, размеренно дышала, пока я контролировала ее пульс.
— Теперь давай попробуем нежно помассировать глазные яблоки. Закрой глаза… Нежно, бабушка, не надо вдавливать их в черепную коробку.
Я на самом деле очень испугалась, лет-то ей уже немало. Нельзя допустить, чтобы Кокордия упала с инфарктом или инсультом.
— Сестренка, смочи платок холодной водой и оботри бабушке лицо.
Дафина кивнула, полила кусочек ткани водой из графина и выполнила мое поручение со всем тщанием, на которое только была способна. Она уже перестала реветь и только шмыгала носом.
— Костадин, приоткрой оконную створку. Пусть в комнату заходит свежий воздух.
Следом я помогла графине перебраться на кровать, свернула валиком шаль и положила ей под шею.
— Вы можете идти, я посижу с ней, — обратилась к родственникам, снова прощупывая пульс Кокордии и успокаивая их: — Кровяное давление стало ниже, сердцебиение реже. Бабушка просто перенервничала.
— Но… — попыталась возразить Дафина, однако Костадин повел ее к выходу.
Мне тоже требовалось отдышаться. Я положила руку на грудь — мое собственное сердце билось о грудную клетку, как воробушек.
— Дафина, если есть такая возможность, то приготовь какой-нибудь успокоительный отвар. Например, из корня валерианы?