Как он вскрыл сейф с медикаментами, я не знаю. Но вот то, что Серого вместо лечения просто отправили на губу — это факт. Если честно, я думал, что он склеит ласты. Как говорили очевидцы, его постоянно рвало, и он периодически терял сознание.
Однако через трое суток он оклемался, попросил попить, поесть, и вообще стал приобретать человеческий облик.
Мне же досталась сомнительная честь вести эти облеванное чудо обратно в часть. Переход происходил пешком по городским улицам. Прохожие с большим удивлением рассматривали нашу компанию. Ну и что я должен был делать? Отводить глаза? А ведь пришлось понервничать. Не объяснять же каждому встречному и поперечному, что почем.
Серый, конечно, ожил, но тормозить стал по страшному. Вот, видно, и попал Мураду под раздачу.
Батарея построилась, и сержант Волков повел ее на плац. Я держался позади, а Садыков и Изамалиев неторопливо переговариваясь, плелись сзади.
Вообще-то, надо предупредить, в нашем военном городке произошли большие изменения.
Раньше я служил во втором батальоне, в минометной батарее 82-мм минометов, и командиром у меня был Вася Рац. А «знаменитой» пятой ротой после капитана Лебедева руководил капитан Молчанов.
Еще летом, как оказалось, все изменилось до неузнаваемости.
Начнем с того, что командование бригадой почему-то решило, что второй батальон — это рассадник дезорганизации и беспорядка, и нужно его ликвидировать. Но ликвидировать батальон в бригаде — это, простите, нонсенс. Как так — первый батальон есть, третий батальон есть, а второго — нет?
Решение пришло оригинальное, но всех устраивающее. В составе бригады появился второй дивизион! И расположили его именно во втором городке. А второй батальон — кадрировали!
Что это значит? Грубо говоря — лафа. Личного состава или нет вообще, или он минимален. Большинство командиров остается на своих местах. Они, типа, формируют костяк батальона и следят за его имуществом. А в случае войны батальон наполняется военнообязанными, они получают оружие, технику и разворачиваются по штату военного времени. Ну, какой бы такой образный пример привести?… Ага! Вот!
Это как сухое картофельное пюре в баночках — долей воды, и оно быстро станет объемным и вполне съедобным.
Ну да ладно. Командир батальона — новый, (старый пошел на повышение), начштаба тот же, командиры рот — те же, и командир минометки Вася Рац остался в «кадрах». А меня перевели в дивизион.
Зато сколько вакансий открылось! Старлей Швецов — начальник штаба. Рост? Рост… Командиры батарей — Поленый, Зариффулин и Томский. А раньше — в первом дивизионе — были старшими офицерами батарей. Рост? Несомненный рост. А командир дивизиона? Тоже новый. В общем, для служебной карьеры ситуация — лучше не придумаешь.
Жалко, конечно, до боли, что Вася теперь не со мной. Но это не от меня ведь зависит.
Зато с личным составом мне стало легче, и заметно легче.
В основном здесь один молодняк. Это не я для них откуда-то появился, как тогда, когда я только пришел в часть. С теми мне было тяжело, это правда. А вот для этих я уже неотделим от места службы. Я тут всех знаю, меня все знают, а они пока еще, по большому счету, никто.
Я уже вернулся с Харами, а они только недавно прибыли в часть. Я им говорил, а они слушали. Я объяснял им, как работать с пушкой Д-44, а они повторяли.
Сам смотрел по учебнику вечером, а утром объяснял. Да им и нельзя учебник в руки давать! Все разорвут на оправление естественных надобностей. Да и читать нормально не все умеют, тем более — понимать прочитанное. А тут объясняешь просто: «Вот эту хрень поставь так, вот эту хреновину крути туда, вот этот пузырек выводи на середину вот этой рукояткой» — так и осваивали наводку. Спасибо, хоть командиры орудий были парни сообразительные… Разве что Карабут?.. Странный парень, не тупой, но какой-то… Не поймешь… Но о Карабуте потом, не сейчас…
Дивизион построился. Я как-то сразу обратил внимание на несколько странное выражение лица старшего лейтенанта Шевцова — нашего начальника штаба. Какое-то оно было неопределенно-загадочное. Он явно что-то предвкушал, но не торопился сообщать нам, что именно. Однако нервное похлопывание планшетки по ляжке, на мой взгляд, выдавало его с головой.
Наконец, он решился:
— Дивизион! Равня-а-йсь!.. Смирно-о!.. Сегодня ночью дудаевцы атаковали город Кизляр и захватили городскую больницу. Мы выдвигаемся.
На некоторое время установилась настороженная тишина.
Шевцов явным образом усмехнулся, (я видел эту усмешку), и как-то даже язвительно дополнил:
— Выдвигаются только солдаты срочной и контрактной службы славянских национальностей.
Вот это да! По строю прошло оживление. Местные ваучеры и папоротники тут же сбились в кучки и начали что-то оживленно обсуждать. Ни черта не поймешь — что? Вот ведь обидно-то как! Они тебя понимают прекрасно, что ни скажи — все поймут и каждое лыко вставят тебе в строку. Их же, если не хотят, не поймешь: начнут себе по аварски или кумыкски что-то гоготать, и гадай, то ли тебя высмеивают, то ли что-то серьезное обсуждают. Но, в любом случае, неприятно. А самое интересное — начни я, скажем, с Васей по-английски говорить, ведь обидятся, скажут — «Что ты от нас скрываешь?». Вот такая вот несправедливость.
Да и плохо мы с Васей английский язык знаем — это тоже факт.
Но это все лирика. А вот, скажите на милость, этот Шевцовский демарш — это «отсебятина», или указание вышестоящего командования? Вряд ли старлей стал бы сам такое говорить — у него таких прав нет. Значит, с верхов? Ну ничего себе!.. Это же, прямо говоря, полное сползание в пропасть национализма!
Вообще-то, вся эта хрень пошла еще с февраля 95-го, когда в Грозный хотели бросить сводный батальон из нашей бригады. И тут началось!
Местные стали отказываться от отправки. Мотивировка проста: «Я не буду воевать против братского народа. Уволите? Да, пожалуйста! Сам напишу заявление». И офицеры писали, и прапорщики, и уж тем более, контрактники.
Такое массовое неповиновение не заметить было трудно. Вполне возможно, что замполиту бригады влетело. Во всяком случае, я сам, своими ушами, слышал эту фразу, которую в сердцах бросил подполковник, армянин по национальности, — «Ну почему я не русский!». И даже на собрании по поводу этого вопроса присутствовал.
В общем, может быть из-за тонкости национального вопроса, может быть по каким другим причинам, но в тот раз отправка сорвалась. Единственное, что сделали, так это забрали из подразделений почти всех водителей. Даже тех, кто просто голословно утверждал, что у него права есть — и тех забирали.
Милые юноши! Они просто хотели поменять опостылевшее расположение, где их всех со страшной силой доставали местные землячества, на что-то новое. Ну что ж! Поменяли. Одного нашего бывшего солдата даже в программе «Время» показали — мелькнул он там где-то, на заднем плане. А может быть — просто показалось. Хотели увидеть — и увидели.
Лучше им там было, чем здесь? Не знаю. Может, и пожалели сто раз. А может, и нет. Во всяком случае, с Харами-то никто обратно в расположение не рвался — это точно.
Как бы то ни было, а зазубрина у вышестоящего командования осталась, я так думаю. Потому с использованием нашей бригады в текущей войне они не торопились, и поступали очень осторожно.
Но видно в Кизляре ситуация была безвыходной. Ближе нас никого не было, и задействовать бригаду пришлось. И, как мне кажется, чтобы опять проблемы с национальным вопросом не поднимать, решили обойтись одними русскими. Ну и ладно, я и не против.
Самое главное, эта фраза весьма заметно приободрила бойцов. Видно, так уж достали их местные сослуживцы, что уж лучше было на войну попасть, чем в одной казарме с ними находиться. Ну и еще униженная гордость распрямилась: «Вот кто на войну едет! Не Маги, Даги, Ваги и прочая… Туда нужны только настоящие солдаты, а не эта приблатненая сволочь».
Так что энтузиазм был в наличии. В наличии была и подготовка. Худо — бедно, но всю осень мы занимались боевой подготовкой. И на стрельбище часто ездили, и в парке с пушками возились периодически, и я, по своей инициативе, проводил занятия по военной топографии и боевым уставам. Скучно мне было, заняться нечем. Так чтобы не бродить бесцельно по расположению, и чтобы солдаты не слонялись, загонял я всех, кого можно, (и кто хотел), в класс и рассказывал им все, что помнил сам. Вне всяких планов, без материальной базы, без ничего — все, что мог вспомнить, то и доводил. И самое удивительное — слушали. Вопросы задавали. Я сам не ожидал.
«Зачем тебе это нужно?» — спросил меня Рустам. «Ну как зачем?» — ответил я. — «А что они вообще в армии должны делать? Только в наряды ходить? Да это уже не служба, это какой-то ГУЛАГ получается».
«ГУЛАГ?» — усмехнулся Рустам. — «А что, довольно похоже».
Впрочем, скоро меня перевели в караулы сутки через сутки, и мне стало не до занятий.
Глава 4
Здесь же на плацу, составлялся список сводной батареи. Контрактники и прапорщики устроили оживленный диспут между собой. Естественно, на местных диалектах, так что слушать было нечего.
Я ехал. Так что мне оставалось только отпроситься у Рустама, и сбегать домой за недостающим имуществом.
Полина Яковлевна, конечно же, впала в ступор. Вот так вот — приготовиться к спокойной старости, и тут на тебе — война на пороге дома. Пока она охала, я собрал вещмешок, надел все теплое, что у меня было, новые горные ботинки, и помчался назад.
Вот ботинки-то меня и подвели. Я купил их у одного прапорщика, дорого, но совершенное «новье» из старых, еще советских, запасов. Единственное, что несколько омрачило мою радость при покупке, это то, что подошвы горных ботинок были на шипах. Прапорщик посоветовал их просто открутить и выбросить. Что я, собственно говоря, и сделал.
Однако не учел одну тонкость. Сама подошва-то была кожаной! Ровной и гладкой. Если бы я надел покупку сразу же после удаления шипов, то быстро выяснил бы, что ходить в них нужно крайне осторожно, особенно по утоптанному снегу, так как подошва со страшной силой скользит.