Все устроилось как нельзя лучше: машины мы без труда загнали, позиции под минометы скоренько оборудовали, (копать песчаную почву оказалось совсем нетрудно), я осмотрел в прицел панораму поселка, (большую его часть мы могли накрыть контролируемым огнем), и отправился к водителям.
У меня было с собой две рации. «Арбалет», маленький и относительно удобный, который я намеревался таскать с собой, и Р-107, тяжелая квадратная бандура, которую я оставил в машине у Старкова. Мы подсоединили ее к автомобильному аккумулятору, и оставили на приеме. Так как Старков никуда из машины отлучаться не собирался, то я приказал ему сидеть возле рации и слушать эфир. Впрочем, на самом деле, я больше полагался на Степана. У него в штате был радист, который постоянно сидел в наушниках, и никуда больше не дергался. А если и отходил куда, то должен был сначала заставить надеть наушники кого-то другого. Как-то раз он этого не сделал, и получил от ротного по почкам. Так что за дисциплинированность радиста теперь можно было не бояться.
После того, как вроде бы все устаканилось, я попытался воспользоваться «Арбалетом». Не тут-то было! Ни звука! Но ведь перед тем как его забрать, я сам слушал эту рацию, и она работала!
Я помчался к Старкову, подсоединил «Арбалет» к автоаккумулятору… И ничего. Такая же мертвая тишина. Р-107 работала, а эта гадость — нет. Теперь, вместо необходимого оборудования, рация превратилась в обузу. Делать из нее нечего, а выбросить нельзя — я за нее отвечаю. Расстроенный, я бросил «Арбалет» под сиденье, и отправился из ямы на позиции без связи.
— Так, — сказал я Абрамовичу, Боеву и Абрамову — трем командирам моих расчетов. — Дежурите на позиции по очереди. Сначала ты, потом ты, потом — ты. Все понятно?
Они закивали головами.
— Часы есть? — спросил я.
— Да, — ответил Абрамович, — у меня есть.
— Хорошо, тогда по четыре часа стоите, потом меняетесь. Я, если буду не здесь, то ищите меня у Старкова в кабине. Ясно?
Проинструктировав личный состав, я отправился к Бандере.
— Как будем дежурить, — спросил я его. — Кто первый?
Видимо, спать Степану еще не хотелось, а может быть, и по какой другой причине, но он вызвался стоять с вечера. Я побрел к месту своего ночлега.
Глава 3
В кабину кто-то застучал. Я проснулся.
Тихо шипела рация, сопел водитель, а за стеклом маячила чья-то невысокая фигура.
Я открыл дверцу:
— Чего тебе, боец?
— Товарищ лейтенант сказал, что ваша очередь дежурить.
А-а!… Ну, ясно. Самому прийти в падлу, Степан солдата прислал. Ну и ладно. Мы не такие гордые.
Я посмотрел на часы. Два часа ночи. Но делать нечего. Боец уже исчез, я выполз на свежий воздух, и после теплой кабины меня начало не по-детски колотить. Пришлось немного попрыгать и помахать руками. Изо рта у меня валил пар.
Ух! Размявшись, я поднялся к своим расчетам. Боев со своими бойцами были на месте. Наверное, прониклись. Я ведь уже успел рассказать им, как опасно спать в машине, напичканной боеприпасами, и что при прямом попадании в нее от спящих там бойцов даже подошв не найдут. И потому находиться на позиции на дежурстве, пусть даже на морозе, гораздо безопаснее для жизни.
Вот бойцы и сидели у своего миномета. Костров разжигать нам не разрешили, а потому мои минометчики мерзли, сопели, кряхтели, и тихо ругались. Но я с ними не остался. Я ведь отвечал за весь ротный опорный пункт. Мне надо было посмотреть еще и пехоту.
Расстояние от одного взвода до другого оказалось не таким уж и маленьким, как мне думалось. Пробираясь по ямкам и кочкам, я тратил достаточно времени, чтобы обойти всех. Так, перемещаясь между взводами, я и провел несколько ночных часов.
Наконец, запел муэдзин. Пел он красиво, я даже заслушался. На одной стороне неба появилась розовая полоска зари, на другой еще отлично различались звезды, ветра не было. Стояла необыкновенная тишина. Даже собаки, непрерывно брехавшие на кого-то полночи, заткнулись. Это были прекрасные минуты, и я не торопился выходить из чувства легкого очарования, которое меня окутало. А зачем? Неприятности никуда не денутся — они сами придут.
Хотя все, пора опять обходить посты. Мало ли… Обычно на рассвете, когда все спят, и нападают. Как немцы, в четыре часа утра.
У самого края наших позиций, в одиноком окопе, спал с открытым ртом солдат. Что-то у меня в голове щелкнуло. «Ага, Бандера! И твои солдаты спят!». Я тихо подошел к спящему бойцу, осторожно забрал у него автомат, и неторопливо зашагал к БПМ Степана. Хватит дрыхнуть! Пусть встает, и полюбуется, как его доблестные пехотинцы службу несут.
Если бы это все было бы в части, я бы автомат не забрал. Я не службист. Ну, устал солдат, ну, уснул. Ну и что? Но только не сейчас. Здесь, в Чечне, из-за одного сонного дебила нас всех могли элементарно убить. А погибать вот так, будучи зарезанным во сне… Нет, это глупая смерть, я так не хочу. А потому хоть к этому несчастному бойцу я не питаю ни капли зла, но проучить его, в назидание другим, надо… Надо, Федя, надо!
Я постучал в командирскую БМП. Высунулась чумазая водительская морда.
— Ротного давай, — сказал я.
Морда исчезла. Через две-три минуты из люка показалась взъерошенная со сна голова Бандеры.
— Чего тебе? — грубо и недовольно спросил он.
Я издевательски усмехнулся.
— Угадай, — сказал я неторопливо, предчувствуя эффект, — откуда у меня два автомата?
Степан все понял. Он молча и быстро вылез из машины, и без излишних церемоний просто спросил:
— Где?
Я повел его к провинившемуся пехотинцу. Даже когда мы пришли, он все еще спал. На губах играла мечтательная улыбка. Должно быть, во сне ему снилось что-то приятное. Я неожиданно увидел, какой это, в сущности, еще мальчишка. Просто мальчишка! Мне даже стало на мгновение жалко его. Может быть, надо было просто разбудить?
Но тут я представил себе, как моя мама получает на меня похоронку, и жалость из меня словно выдуло ветром. Я сжал зубы. Бандера вообще был в ярости. Он размахнулся, и ударил бойца ногой по голове, хотя в последнее мгновение ногу все-таки придержал.
Солдат стремительно вскочил, заметался в окопе, кинулся за оружием… А его как раз и не было. Оно было у меня в руках.
— Ну, что? — спокойно спросил я у метавшего глазами молнии Бандеры. — А ты все говорил — твой взвод! Твой взвод! А твой?
Я отдал автомат Степану, а тот молча и пристально рассматривал своего солдата. У того дрожали губы. Вряд ли от боли. Скорее от осознания того, что он натворил.
— Я тебя под трибунал отдам, животное! — процедил Бандера, повернулся, и уже не обращая на нас никакого внимания, отправился к себе…
Поселок этот назывался Герзель-Аул. Все утро мы, как полные идиоты, проторчали у минометов.
Правда, Бандере по рации сообщили, что к нам движется какая-то колонна, и Степан приказал нам готовиться к открытию огня, но вскоре оказалась, что колонна эта наша, и прошла она вообще мимо нас.
А потом я подумал, что мы с Бандерой вообще как «тупой и еще тупее», потому что боевики колоннами по Чечне в дневное время точно не передвигаются. Господство в воздухе, знаете ли, никто не отменял.
Где-то с обеда напряжение спало, (да и сколько можно в нем находиться? человек ко всему привыкает), и бойцы, при нашем молчаливом попустительстве разбрелись по своим делам.
Я сидел на ящике с минами, обозревал окрестности, и ждал развития событий.
К вечеру Бандера получил приказ сворачиваться.
— А что мы тут стояли? — спросил я так, из чистого любопытства.
— А все уже, — ответил мне Степан, — зачистка закончилась. Мы уезжаем на новое место.
— Так мы что, типа передвижного блокпоста что ли будем?
Ротный немного подумал, потом кивнул головой:
— Да, что-то вроде этого.
Глава 4
Так оно и получилось. Насколько я понимал ситуацию, наша бригада выполняла функцию устрашения. Мы окружали поселок с нескольких сторон, разворачивались к бою, и ждали пока внутренние войска пройдут по нему, и, может быть, даже кого-то обыщут. Если все проходило нормально, а чаще всего так оно и было, то мы снимались с одного места и переезжали на другое.
Постепенно все привыкли к кочевому образу жизни, приспособились, и начали потихоньку волынить.
Если поначалу мы окапывались почти по полному профилю, то вскоре стали копать только ямки под опорную плиту, да и боеприпасы вынимать не все, а по паре ящиков на расчет.
Конечно, это было неправильно. Но как я мог заставить делать бойцов то, что даже мне начинало казаться излишним, не говоря уж о них. Зачем полдня долбить замерзшую землю, (спасибо, что погода стояла теплая и сырая, и копалась почва еще относительно неплохо), если завтра утром мы почти наверняка с этой позиции свалим?
Да и тот, кто будет летом убирать урожай, (а тут, как ни странно, были посеяны какие-то озимые), нам за ямы спасибо не скажет.
Вот Бандера, тот своих бойцов заставлял закапывать БМП. Для чего? Зачем? Он думал, бой будет? Мы по поселку едем, по нам никто не стреляет, хотя вот, пожалуйста, выскакивай из-за забора с гранатометом, и стреляй в упор! Куда же мы с этих узких улочек денемся-то? Нет, не стреляют. Стоят молча кучками у домов, разглядывают, ничего не делают.
Иной раз подумаешь: «Твою же мать! Ведь совсем недавно, и пяти лет не прошло, были советскими гражданами, в одной стране жили, в одной армии служили, одни книги читали и телевизор смотрели. А сейчас едешь по этой Чечне, и ясно чувствуешь — чужая это земля, враждебная нам. Нехорошо тут. Домой хочется… Но и так, чтобы этой национальности у нас тоже никого не было. Мы у себя будем жить, а они пусть у себя. Мы к ним ни ногой, но и они к нам — тоже»…
Я проснулся. Как обычно, в одиночестве, Сомов спал в кузове, вместе с бойцами. Он как-то быстро нашел со всеми общий язык, и ему было интересно поболтать. Со мной особо не поговоришь. Не о чем.
Да, у меня поменялся водитель. Старкова у меня куда-то забрали, мне передали другого — Бичевского. Но я предпочел перейти в машину к Сомову — с ним мне было проще.