Саргут вещал тихо, но торжественно, будто напевая сагу. Макарину вдруг подумалось, что сейчас он достанет из футляра свою лютню и начнет аккомпанировать. Но он только вздохнул, продолжая смотреть поверх их голов туда, где искрилась на солнце река и чернел на противоположном берегу дремучий лес.
— С тех пор и идет поверье, что стоит вернуться идолу бога Мейка, как все станет по-прежнему. Его почти все позабыли за столько лет, но канасгеты народ отсталый, они исстари жили на отшибе, в глухих лесах на восход солнца. Древние легенды здесь всегда помнили. И когда некоторое время назад сюда заявились посланники ярган с историей о найденном самоедами идоле, эти легенды ожили, а князь Ассан решил, что пришло его время.
— Сдается мне, сын искарского князя, — сказал воевода, прищурившись, — что ты сам не прочь наложить лапу на этого вашего пропавшего бога. И прибавить его истукана ко всем прочим вашим истуканам.
— Твоя правда, воевода, — нахмурился Саргут. — Я был бы этому рад. Но это невозможно. — Он повернулся и вышел из тьмы ворот на солнечный свет. — Искар далеко, а я здесь один. Если ты думаешь, что моя цель — настроить вас против местного князя, чтобы самому заполучить идол, то ошибаешься. Я рассказал вам все, как есть. А мог бы придумать сказочку о том, что идол Мейка стоящий рядом с идолами Пугос и Калма укрепит союз между Искаром и Москвой. Может и укрепит. А может разбудит тщетную надежду даже в среде наших удобно устроившихся старейшин. После чего будет война и реки крови. Поэтому я считаю, что лучший выход — это уничтожить идол.
— Ты так непочтителен к собственным богам? — усмехнулся Кокарев.
Саргут пожал плечами.
— У нас много богов. Если бог не справляется с обязанностями, его идола сжигают. Или рубят на куски. Или сбрасывают в воду, если он бесполезен. Идол Мейка — опасный идол. И то, что с ним каким-то образом связана эта ведьма — лишнее тому доказательство.
— Вы все называете ее ведьмой, — сказал Макарин. — Почему? Откуда вы ее знаете?
— Мы ее не знаем. Из здешних канасгетов раньше ее видел только начальник портовой стражи, который всегда был на короткой ноге с ярганами, он-то ее и узнал, когда вас сюда привезли. А кроме него — только слухи. От ваших разбоев, засевших к северу отсюда, от ярган. О том, как она впала в бешенство и в одиночку убила десяток человек, а сама была неуязвима для оружия. О том, что она может указать путь к пропавшему идолу. О том, что ее кто-то укрывает, и все племя ярган не смогло ее найти и захватить. Только недавно их посланник сообщил, что они наконец-то обнаружили, где ее держат, и готовы к нападению. Судя по всему, оно тоже закончилось неудачно. Но главное — ей помогают лесные духи, менквы. А та, кому помогают менквы, не может не быть ведьмой.
— Лесных духов не существует, — сказал Кокарев. — Это сказки.
— Не стоит смеяться над чужой верой, воевода, — покачал головой Саргут. — То, что для вас не существует, для других может быть страшной реальностью. Многие из надымских разбоев, будучи сбежавшими московитами, тоже не верили в менквов. До тех пор, пока собственными глазами не увидели, как один из них утаскивает ведьму вместе с лодкой.
— Показалось, — отрезал воевода. — Дьяку недавно тоже показалось, что он видит чудище рядом с этой вашей ведьмой.
Саргут остановился и внимательно глянул на Макарина.
— Ты видел менква?
Тот помолчал прежде чем ответить.
— Не знаю, что я видел. Вроде бы какое-то чудовище. Темное, волосатое, огромное. Его нельзя было толком рассмотреть, будто что-то постоянно отводило взгляд.
— Медведица это была, — уверенно сказал воевода. — Темная и волосатая. Не могу сказать, что огромная, я и побольше видел.
Саргут не обратил внимания на его слова.
— Менквы обычно не дают чужакам себя увидеть, — сказал он. — Тебе повезло. Или наоборот.
Они спустились с холма и вышли на пристань. Народу здесь почти не было, только пара мужиков в рваных хламидах грузили тюки на один из пришвартованных кораблей.
— Я не знаю, что вам посоветовать, — сказал Саргут. — Оставаться здесь опасно. Но и бежать тоже нельзя. Вокруг Чернолесье, а по реке канасгетские заставы. Могу сказать только одно. Что бы тебе, дьяк, не сказала ведьма, не передавай Ассану то, что приведет его к идолу. Это не в ваших интересах. И не в моих.
Впереди показался отдельно стоящий низкий сарай, от старости вросший в землю. Шагах в двадцати от него на берегу горел костер, вокруг которого сидели канасгеты. Макарин насчитал пятерых.
— Мы пришли, — сказал Саргут. — Я буду играть и петь, как и обещал князю. Постараюсь это делать погромче. На тот случай, если он все же догадался послать к сараю знающего язык слухача.
Сидящие у костра стражники заметили гостей, встали, потянулись к оружию. Саргут крикнул им пару слов, успокаивая. Потом уселся на бревно, между сараем и стражниками, достал лютню, потрогал струны.
— Осторожно там с девкой, — буркнул воевода. — Ведьма она или не ведьма, однако делов и без того натворила порядочно.
Макарин кивнул и шагнул к сараю.
Внутри было полутемно и сыро. Неяркий свет пробивался через пару небольших оконцев и круглую дыру в берестяной крыше. Пол был покрыт утрамбованной соломой, а вдоль стен виднелись пустые клети из тонких жердей. Судя по слабому запаху навоза, здесь раньше держали скот.
Иринья висела на толстом разукрашенном столбе в дальнем углу сарая, едва касаясь ногами пола. Ее руки были подняты и привязаны к железной скобе, которая скрепляла столб с потолочной балкой. Серая домотканая хламида была разодрана в нескольких местах и держалась на честном слове и веревке, которой девка была обмотана вместе со столбом. Вокруг нее, прямо на полу, стояли несколько персидских серебряных блюд с замысловатой чеканкой. На блюдах дымились пучки трав и веток, распространяя запах восточных благовоний.
Иринья смотрела как Макарин медленно подходит к ней, ее широко раскрытые глаза казались безумными.
— Боятся меня, — сказала она. — Колдовские листья запалили, к священному столбу привязали. В надежде, что это меня удержит. Даже подойти пугаются. Ладно, хоть прислужница у них есть, бабка из самоедов. Не боится. Поит, кормит, убирает. А то бы совсем плохо было.
Голос ее был тих и безучастен.
— Они думают, что ты ведьма, — сказал Макарин.
Она усмехнулась.
— Может, они и правы. Я сама себе иногда ведьмой кажусь. Мало во мне от простой покорной бабы.
— Непокорные бабы бывают разные. Не все из них ведьмы. И уж точно не все режут мужиков направо и налево. Зачем ты пырнула ножом Шубина перед тем как сбежать?
Иринья медленно опустила веки. Только сейчас, вблизи, стало ясно, насколько она была изможденной.
— Не знаю. Не помню этого. Словно в пелене все, что было. Тот ублюдок… Разбой, что меня испугался. Его слова.
— Возможно, он что-то перепутал.
Иринья скривилась.
— Может и перепутал. А может и впрямь видел что-то. Видел, как меня… Но это же невозможно, дьяк! Хорушка не мог!
— Твой Хорушка все мог. И ты это знаешь.
Иринья замолчала, глядя себе под ноги и кусая губы.
— Что ты еще помнишь? — спросил Макарин.
— Почти ничего. Помню, как прыгала вниз. Помню, как бежала. А зачем, почему, что было до этого… Шубин хоть жив остался?
— Кто его знает. На ногах вроде держался… А как добежала до леса и как стояла на его опушке помнишь? И кто стоял перед тобой?
Иринья резко подняла голову и пристально глянула в лицо Макарину.
— Если даже ты что-то видел, дьяк, это не значит, что это было на самом деле. И тем более это не значит, что ты понимаешь, что ты видел.
— Я привык верить собственным глазам.
— Здесь лучше забыть про эту привычку. Тебе кажется одно, а на деле это совсем другое.
— Если не верить глазам, тогда чему же верить?
— Верь тому, что считаешь правильным. В этом и состоит настоящая вера.
— Удобная позиция. Только вот как понять, что правильно, а что нет, если не понимаешь, что вокруг происходит? Пропавшие идолы, спящие по году бабы, дикарские легенды, теперь вот чудище из леса.
— Никакое это не чудище, — пробормотала Иринья.
— А кто ж тогда?
Иринья помолчала, прикусив растрескавшуюся от жажды нижнюю губу. Снаружи донеслись звуки лютни и хрипловатый голос Саргута стал громко выводить что-то заунывное.
— Неважно, — сказала. — Лучше пить подай. Вон бадейка у стены, с ковшиком.
Макарин набрал воды из деревянного ведра, поднес ковш к ее губам. Иринья жадно выпила, обливаясь и захлебываясь.
— Это тот, кто поможет мне найти отца, — сказала она, отдышавшись. — Если тебе нужен караван, ты будешь делать, что я скажу. Без меня тебе его не найти.
— Больно много на себя берешь, — тихо отчеканил Макарин. — Не забывай, кто я, а кто ты.
— Э, дьяк, — усмехнулась девка, — Можешь забыть здесь про свои чины и должности. В лесу да пустошах они ничего не значат. Это тебе не Москва. Хочешь караван отыскать — слушай. Не хочешь — не заставляю.
— Ты не в том положении, чтобы указывать. Сгниешь тут в сарае, никто и не узнает.
— Ничего ты, дьяк, не знаешь о моем положении, — сверкнула она глазами. — Не ты, так другие мне помогут. Но тогда этим другим и идол достанется. А ты можешь ползти домой, не выполнив задания, как побитая собака.
Красная пелена вдруг нахлынула перед глазами, гнев поднялся из темных глубин, чего с Макариным уже давно не бывало. Он схватил наглую девку за горло, прижал к столбу, поднимая вверх, слыша, как она хрипит и чувствуя, как сотрясается под его пальцами яремная вена.
— О, а ты действительно любишь делать бабам больно, а, дьяк? — просипела Иринья. — Тебе это нравится? Власть чувствовать?
Ее тело изгибалось у столба, мягкое и податливое. И без того рваная ткань совсем разошлась, обнажив высокие полные груди с розовыми девичьими сосками. Макарин было отшатнулся, убрав руку с ее горла, но почувствовал, как расходятся под его коленом ее бедра. Волна желания смыла все, разум, мысли, весь мир, он впился ртом в ее пухлые сладкие губы, срывая обеими руками остатки одежды с ее тела. Мешали веревки, и он судорожно рванул их, услышав, как она пискнула от боли, развязал, скинул их на пол вместе с ее хламидой и собственным кафтаном. Теплые шелковистые бедра задрожали под его ладонями, когда он резко развел их в стороны, подхватил ее, поднял, прижал спиной к столбу. Ее широко раскрытые глаза цвета чистой голубой воды были теперь так близко, что он тонул в них, словно в огромных глубоких озерах, но и они пропали, как только он резким толчком вошел в нее. Ее дрожащие ресницы, ее выступивший румянец, прядь светлых волос, ее поднятые и привязанные к столбу руки, все вокруг заволокло сладкой пеленой, а он все вбивал и вбивал в нее свой затвердевший до боли кол, глубже и глубже, стараясь разодрать, сделать ей тоже больно, так больно, чтобы она визжала и молила, но видел лишь как ее приоткрытый от страсти рот изгибается в довольной улыбке, и тогда в его голове не осталось больше ничего, кроме навязчивой мысли о столбе, выдержал бы он, не упал бы, ведь он поддается, поддается с каждым ее стоном, и скоро рухнет на землю, вместе с ним, вместе с ней, рухнет с таким грохотом, что сбегутся все окрестные канасгеты.