Макарин промолчал. Он не знал, что сказать. Он понимал, что Шубин прав и ничего нельзя сделать. А еще он смотрел на горящий посад канасгетского городка и видел пылающую Москву, и сожженные Тверь, и Суздаль, и осажденный Сергиев монастырь. Он смотрел на зверства местных дикарей, но перед глазами отчего-то вставали конные сотни польской мрази, добравшейся до ярославских и костромских лесов, бесконечные спаленные дотла деревни и их вырезанных жителей. Когда долго живешь в аду, сердце покрывается непрошибаемой корой.
— То, что они делают — это последнее. Это край, — прошептал воевода. — За это нужно уничтожать. Медленно и мучительно. Все это чертово племя должно быть стерто с лица земли.
— Вопрос, зачем они это делают, — спросил Макарин, и его собственный голос показался ему чужим. — Судя по донесениям, в этих местах женщины и дети — ценный товар. Зачем их убивать?
Воевода сплюнул в сердцах и отошел, ничего не сказав.
— Их убивают, потому что они обуза, — ответил Саргут. — Ярганы не собираются возвращаться в леса с добычей. Они идут дальше на север. И делить войско, оставляя часть для охраны, они тоже не могут. Значит, им нужен каждый воин. Значит, их цель не только самоеды и ушедшее войско канасгетов.
— Мангазея все равно им не по зубам, — сказал воевода. — Сколько бы этой швали не было.
— Возможно, у них есть еще какой-то план, о котором мы не знаем, — сказал Шубин.
Среди дикарей вдруг возникло какое-то движение, ропот голосов стал громче, перешел в приветственный рев, толпа расступилась и на площадку перед костром выехала двухколесная телега, запряженная парой испуганных мулов.
На землю спрыгнул Хоэр, потряс саблей, и толпа взревела еще громче. Повернулся к телеге, стащил с нее что-то темное и трепыхающееся. Макарин не сразу узнал в этом истерзанном окровавленном комке князя Ассана.
Хоэр под вопли и крики протащил его за волосы к ближайшему столбу, поднял толстяка на ноги, прислонил. Затем повернулся к толпе дикарей, проорал что-то на ярганском наречии и поднял руку. В его пальцах блеснул красным сполохом круглый камень, и все ярганы на площади вдруг повалились на колени, забормотали, вдавливая лбы в землю.
Хоэр медленно, будто красуясь, обошел кругом столб с князем. Ассан пытался стоять прямо, но у него это плохо получалось.
— Видишь, князь, — вкрадчиво сказал Хоэр, и его голос разнесся в наступившей тишине по всей поляне. — Так бывает, когда обманываешь союзника. Так все теряешь. Дом. Семью. Жизнь. Целый город заплатил за твою неверность.
— И ты мне что-то говоришь о неверности, шавка подзаборная?
Голос Ассана был слаб и еле слышен. Кровь текла у него изо рта ручьем, не переставая.
— Ну, зачем такие оскорбления? Будем разговаривать вежливо.
— Вежливо с тобой будут разговаривать, когда поймают. Ты взял один город. А у нас их десятки. И каждый из них скоро будет знать, что случилось, и кто виноват. И тогда я тебе и твоим безмозглым шакалам не завидую. Умирать вы будете долго.
Хоэр расхохотался.
— Уважаю! Уважаю твое несломленное стремление корчить из себя князя, даже стоя у жертвенного столба. Но ведь ты можешь облегчить свою участь, просто ответив мне на простой вопрос, — он взял князя за ворот и притянул его к своему лицу: — Где. Моя. Женщина.
Ассан попытался плюнуть ему в морду, но кровавая слюна повисла на подбородке.
— Зря, — сказал Хоэр, отстраняясь. — Ты ведь знаешь, что рано или поздно я все узнаю. Да и какой смысл тебе скрывать? Зачем тебе моя баба? Тем более сейчас.
Князь продолжал молчать, и Хоэр некоторое время пристально вглядывался в его глаза.
— Ладно, — наконец сказал он. — Не хочешь говорить добровольно, придется заставлять.
Он отошел от столба, посмотрел вверх, туда где на вершине холма догорал княжеский терем. Махнул кому-то рукой.
Сверху, сквозь гул ярганской толпы, стоны пленников и треск пожаров, донесся мерный скрип, будто там вдруг заработал огромный якорный ворот.
— О, нет, — в отчаянии прошептал Саргут и закрыл лицо руками.
С вершины холма, по отвесной стене, спускали на веревках большой деревянный истукан, что стоял раньше во дворе терема. Его зеленое покрывало было изодрано, оловянные плошки глаз выломаны, а к тулову был привязан какой-то трепыхающийся сверток, из которого торчала черноволосая голова ребенка.
— Видишь, князь? — спросил Хоэр. — Поверженный идол твоего города. Нет идола, нет города, такое у вас поверье? Твоего города больше нет. Но ты же не об идоле беспокоишься?
— Не трогайте его, — прохрипел Ассан.
Макарин повернулся к Саргуту.
— Кто это?
— Сын князя. Единственный кто у него остался в роду, — ответил тот. — Всего полгода, как я спас его от волков. От этих волков я его не спасу.
Идол опустили на землю, и тут же к нему подбежали со всех сторон дикари. Хоэр отдал краткий приказ. Сверток с ребенком отвязали, бегом принесли Хоэру, кинули ему под ноги. Хоэр одной рукой поднял его, развязал на весу, содрал ткань, удерживая мальчишку за шею.
— Я тебе расскажу, что сейчас будет, князь Народа Проточной Воды. Сперва я прикажу изрубить ваш идол в щепки. Сложить в груду. И разжечь костер.
Он каркнул что-то сгрудившимся у истукана дикарям. Те заревели в ответ, похватали топоры и принялись за дело.
— Потом я прикажу освежевать твоего жирного поросенка, — он достал нож и провел лезвием вдоль живота мальчишки. Тот заревел и засучил ногами. На вид ему было лет пять. — Выпотрошить. И зажарить. На костре из щепок вашего истукана. После чего скормлю тебе. И ты будешь его жрать. Причмокивая и нахваливая. И не забудешь сказать повару спасибо.
Ассан дернулся, заговорил торопливо:
— Послушай. Не надо. Он тебе пригодится. Как аманат.
— Мне не нужны аманаты, князь. Я далек от ваших политических игрищ. Мне нужна моя баба.
— Я уже сказал. Я не знаю. Если ее нет в сарае, значит она сбежала. С московитами. Скорее всего, она с ними.
Хоэр надавил лезвием на живот мальчишки, прорезая кожу. Тот взвизгнул и заревел громче.
— Это плохо, князь. Очень плохо. Ты даже не представляешь, как ты меня огорчаешь.
Он надавил ножом еще сильнее, пуская кровь.
— Они тоже сбежали, — заторопился князь, — с ними был мой аманат Саргут, найди его, он должен знать.
— Это тот, что не расстается со своей уродливой виолой из куска плохо обструганного дерева? — прищурился Хоэр. — Тот, что всегда бренчит и воет, не останавливаясь?
— Да! Найди его.
Хоэр повернулся, крикнул ярганам. Пятеро из них тут же бросились к домам.
— Худо дело, — сказал Шубин. Он посмотрел на Саргута. — Теперь они в поисках тебя весь посад перероют. Нам надо спешить.
— Он всегда любил эту песню, — задумчиво прошептал Саргут. — О железной гагаре, что прилетает с неба и приносит землю. Всегда просил ее повторить. Не знаю почему, мальчишка ведь. В пять лет мальчишки любят слушать о непонятном. А он еще на звезды любил смотреть. Ждал, когда прилетит железная гагара. Надо, чтобы он напоследок снова ее услышал. Эту песню. Перед смертью.
Он медленно открыл футляр и достал лютню.
— Ты с ума сошел! — бросился к нему Шубин, и Саргут глянул на него так, будто видел его впервые.
— Да, ты прав. Не здесь.
Он встал, уронил футляр и пошел вдоль забора, открыто, не скрываясь, настраивая на ходу лютню.
— Стой! — Макарин бросился было вдогон, но Шубин прижал его к земле.
— Уже поздно.
Несколько ярган увидели музыканта, но сперва не обратили внимания. И только когда он взял первые аккорды, ближайшие ринулись ему наперерез. Саргут перемахнул через забор, скрылся из виду. Ярганы покрутились рядом, забежали в ближайший дом и хотели было вернуться, когда откуда-то издалека вдруг послышалась песня.
Мальчишка, перестал трепыхаться в лапе Хоэра, притих и слушал раскрыв рот.
— Да, — сказал Хоэр. — Это он. — И отдал приказ ближайшим ярганам.
Больше половины из скопившейся на площади толпы бросились на заунывные звуки. Но песня опять прекратилась. Ярганы бегали по дворам, заглядывали в дома, все дальше и дальше. Пока снова не зазвучало примитивное треньканье самодельного инструмента. Дальше. Дальше.
— Он их уводит, — сказал воевода. — Надо бежать.
— Не получится. Их все равно много.
Вокруг костра слонялось не менее дюжины дикарей.
Хоэр огляделся, осмотрев свое поредевшее воинство. Прислушался к песне, которая звучала теперь еле слышно и почему-то сверху. Наверное, какое-то сомнение отразилось у него на лице, потому что князь в этот момент понял, что нужно действовать.
Он ударил Хоэра головой в живот. Тот растянулся на земле, выпустив мальчишку, и тогда князь бросился бежать, подхватив сына. Отнял по пути у яргана короткое копье. Дикари взревели, бросились наперерез. Князь свалил с ног еще одного, вышиб копьем мозги из другого. Мальчишка верещал, ухватив отца за плечи. Хоэр поднялся на ноги и бросился в погоню. Князь бежал к реке, толстый, раненый, неуклюжий.
— Вот теперь, — сказал Шубин, — пора!
И они припустили вперед, к спасительному лесу, прижимаясь к склону и каждое мгновение ожидая, что гонящиеся за князем ярганы обернутся.
Ярганы не обернулись. Князь не сбавляя скорость врезался в воду, скрылся в ней вместе с сыном, и ярганы, надрывая глотки, носились теперь вдоль берега, поливая реку стрелами и дротиками.
Когда темные кроны сомкнулись над головой, Шубин остановился.
— Стойте. Дальше без меня. Хадри знает дорогу, проводит.
— А ты куда? — спросил Макарин. — Скоро здесь все вверх дном поднимут.
— Догоню. Дело есть. Нельзя здесь просто так все оставлять.
И Шубин скрылся в зарослях.
Хадри потряс копьем, горя глазами и улыбаясь.
— Идти! Идти!
— Ну, идти, так идти, — проворчал воевода.
— Подожди немного, — сказал Макарин.
Он сделал пару шагов назад и осторожно выглянул из-за дерева.
Шубина не было видно. И не было видно Хоэра, которого скрывала береговая насыпь. Оттуда доносились только ярганские вопли и ругань. Зато теперь было хорошо видно, куда делся Саргут.