Между лодьей и морем, с обеих берегов протока, тянулась редкая цепь всадников в серых полевых кафтанах и отороченных мехом высоких шапках. Даже на таком расстоянии было слышно, как всхрапывают кони. Всадники сидели прямо, как на смотре, придерживая притороченные к седлам длинноствольные ручницы.
— Наши, да не совсем, — пробормотал воевода и сделал шаг назад.
Перед цепью всадников виднелись плоские грузовые нарты, запряженные в двух тяжеловозов. На нартах блестел медью ствол пушки. Пушкарь поднес запал и тут же скорчился, прижав плечи к ушам. Снова грянул выстрел, нарты содрогнулись, присели от страха тяжеловозы. Ядро просвистело над берегом и с треском вломилось в борт лодьи, разбрызгивая щепу.
— Уходим-ка подобру-поздорову, — сказал воевода. — Мне надо подумать.
— Поздно, — ответил Шубин. — Нас заметили.
От выстроенного на берегу отряда отделились пятеро и теперь рысью двигались к ним. Четверо из них отстали, а один, в темно-зеленом, некогда роскошном, а теперь сильно потрепанном камзоле, на низкорослом татарском мерине, вырвался вперед. У подножья холма он осадил лошадь, снял соболью шапку и поднял седую голову.
— На ловца и зверь бежит! — крикнул он. — Хорошо ли себя чувствуешь, Григорий Иванович?
Кокарев долго молчал, кусая губы, прежде чем ответить. Потом заорал в ответ:
— Твоими молитвами как всегда замечательно, Иван Михалыч!
Воевода Троекуров обернулся, поднял руку, и только тогда отставшие мангазейские стрельцы подъехали ближе.
— Не ожидал тебя здесь встретить, — громко сказал Кокарев. — Обычно ты за ворота глаз не кажешь.
Троекуров пожал плечами. Мерин под ним стоял неподвижно, будто каменный, опустив голову в ягельную пену.
— Сперва ты покинул город, потом бросил своих казаков, угодив в плен. Мне пришлось вмешаться. Твоих казачков без надзору лучше не оставлять.
Кокарев тихо выругался.
— Что ты с ними сделал, Троекуров?
— Да ничего особенного. Нашел у воров в городище, где ты их оставил. Отправил под конвоем в Мангазею. Даже оружие не забирал. Парочку особо рьяных, конечно, придется в поруб посадить, но остальные продолжат службу. Под моим началом. Твои казачки теперь не твои, Григорий Иваныч.
— Не имеешь права! — прорычал Кокарев. — Власть мне не ты давал, и не тебе ее забирать.
Троекуров рассмеялся.
— Москва далеко, тут приходится рядить по обстоятельствам. Нежто не помнишь, как нас перед службой напутствовали? Ежели что случится с кем из воевод, оставшийся берет на себя полноту ответственности. Вот с тобой и случилось. Виданное ли дело, целый воевода в плен к дикарям угодил. Живой!
— Как видишь, я уже не в плену.
— Это уже не важно, — отмахнулся Троекуров. — Твои казачки, сидя в разбойном городище уже не знали куда податься. Еще немного и примкнули бы к этим, — он махнул рукой в сторону лодьи. — И тогда тебя пришлось бы судить за измену. Скажи спасибо, что я вовремя явился.
— Врешь, Троекуров! Мои люди никогда…
— А кто это? — громко перебил его Макарин, увидев, что трясущиеся руки воеводы уже тянутся к самопалу.
Троекуров посмотрел на Макарина так, будто только что заметил.
— Это? Воры. Надымские сидельцы, чье местное городище вы захватили. Они ушли на свой разбойный промысел аккурат перед вашим нападением. А потом вернулись. Тут-то я их и приметил. Гнался за ними аж со вчерашнего утра, пока они на мель не сели. Пушка одна и ядер мало, а то бы мы давно с ними управились.
— Трус, — шепотом процедил Кокарев. — Боится рукопашной. Слизень.
— А что у тебя, дьяк? — вежливо спросил Троекуров. — Продвигается расследование?
— Не так быстро, как хотелось бы.
— Ты меня сильно удивил, когда отправился внезапно в пустоши. Государевы люди так не поступают.
— Необычные дела требуют необычных мер. Как ты узнал, что нас в плен взяли?
— Сорока на хвосте принесла, — улыбнулся Троекуров.
— И я даже знаю, что это за сорока, — сказал Кокарев и показал на одного из толпившихся позади Троекурова стрельцов. — Горелый, иуда! Уже серую форму напялил.
Макарин с трудом узнал в шуплом темнолицем стрельце виденного им однажды казака. Тот пытался держаться позади и не смотреть на своего бывшего начальника.
— Не трогай Горелого, — сказал Троекуров. — Он выполнил свой долг, когда сообщил мне о вашем пленении.
— А разбоя того в городище тоже ты убил, а, Горелый? — крикнул Кокарев. — Боялся, что я узнаю, как ты с ворами брагой торгуешь? Кто твои подельники, вражина?
— Ничего не знаю, — пискнул Горелый. — Никого не убивал!
Троекуров покачал головой.
— Вот ведь какой бардак у тебя в отряде был, Григорий Иваныч. Теперь сам видишь.
Кокарева трясло. Он то и дело касался пальцами рукояти самопала и тут же отдергивал руку.
— Ты, Григорий Иваныч, не беспокойся, — сказал Троекуров с благодушным видом победителя. — Поживи до весны в Мангазее, на своем острожном дворе. Обещаю полное довольство и уважение. А потом до Москвы двинешь, за новым назначением. Сопроводительную грамоту напишу. Хорошую. Забудем былые обиды.
Кокарев сплюнул и отвернулся.
— И тебе, дьяк, тоже следовало бы вернуться. Нечего по пустошам с дикарями шастать. Если хочешь, могу пару стрельцов в услужение дать. Будешь их посылать за сведениями.
— Спасибо, воевода, но вряд ли стрельцы в этом деле помогут. Я как-нибудь сам.
Троекуров помрачнел.
— Ну как знаешь. Спускайтесь уже. Нечего на пригорке торчать. Скоро мы с этим сбродом покончим и в обратный путь двинемся.
— Покончишь ты с ним, как же, — проворчал Кокарев. — Кишка тонка. Как хочешь, дьяк, но в Мангазею я пока не вернусь. Полгода жить на поводке у этого самодовольного кота мочи не хватит.
— И что ты намерен делать?
— Не знаю. Может до Тобола добраться, у меня с тамошним воеводой отношения хорошие.
— Даже для этого корабль нужен.
— Нужен, — проворчал воевода, мрачно разглядывая красно-черные борта сидящей на мели лодьи. Десяток воров прижимались к просмолённым доскам, кто лежа, кто сидя на кортах. Макарин приметил у двоих по самопалу, остальные были при топорах и саблях. С оружием у воров было небогато.
— Отсюда прострел хороший, — задумчиво сказал Кокарев. — Всех разбоев как на ладони видно. Ручницы не достанут, а пушка вполне может, если ее на холм поднять. Вот ведь Троекуров, даже на это у него мозгов не хватило. Лупит с дури по бортам, только ядра изводит. На что надеется?.. Иван Михалыч! — Троекуров снова поднял голову. — Когда в нашей с тобой дрязге приказные разбираться начнут, твое слово будет против моего. И уж куда кривая вывезет, сейчас предугадать сложно. Может тебя послушают. А может и меня.
Троекуров пожевал губами, размышляя. Спросил:
— Ты хочешь что-то предложить?
— Я поддержу на разборе твое слово. Скажу, что действовал ты наилучшим образом, без задней мысли.
— А взамен?
— Нам с дьяком нужна эта лодья.
Троекуров нахмурился.
— Зачем она вам?
— Не хочу я сидеть у тебя в остроге под надзором. Да и тебе это может не понравится. Напьюсь, казачков подговорю да бунт устрою.
— Бунт устроишь — на плахе окажешься.
— Это ежели ты одолеешь. А ежели я? Сам понимать должен, я гость непокладистый, нет резона меня рядом держать. Отпустишь, пойду на Тобол. Сейчас остроги по всей окраине как грибы растут. Без службы не останусь. Авось, и разбора по нашим делам никакого не будет. Москве сейчас не до того.
Троекуров покивал, соглашаясь.
— Разумно, Григорий Иваныч. Если конечно твоему слову поверить. А тебе, дьяк, зачем лодья?
Макарин подумал, прежде чем ответить.
— Расследование, воевода. Есть намеки, что Варза со своим караваном пропал на той стороне Мангазейского моря, в пустошах, которые местные дикари Краем Мира называют.
Троекуров перекрестился.
— Слышал про те места. Надеюсь, дьяк, ты понимаешь, что делаешь.
— Мы с тобой, воевода, вместе боярское послание читали. Не найду Варзу, оба отвечать будем. Так что, нет у меня выбора. И времени на снаряжение нет, скоро через море будет совсем не перебраться. Сейчас плыть надо.
Троекуров думал, мрачно сдвинув брови, перебирал в уме варианты в поисках подвоха.
— Чтобы лодью забрать, надо бы воров сперва извести, — сказал он.
— Изведем, — ответил Кокарев. — Ты, главное, прекращай ядра изводить. И скажи своим, чтобы пушку на этот холм затащили.
— Это еще зачем?
— Там увидишь.
Глава 26
Шубин развел костерок на холме, под защитой песчаного выступа. Хадри таскал белесый хворост, а Иринья сидела на коленках, протягивая к зыбкому огню посиневшие ладони. К воровской лодье воевода с Макариным отправились вдвоем.
Вблизи стало видно, что ядра Троекуровской пушки не смогли нанести корпусу серьезного ущерба. Почерневшие дубовые доски в паре мест были вдавлены, сквозь щели торчали клочья конопаченного лыка, да поверх борта рядом с уключинами шла трещина с разбитой в щепки верхней планкой.
Кокарев не скрываясь быстрым шагом подошел к лодье со стороны поднятых сходней.
— Эй, разбойнички! Кто главный? Говорить надобно.
Наверху не отвечали. Сквозь тонкий свист холодного ветра было слышно, как разбои перешептываются и переругиваются. Потом в щели меж двух планок мелькнула чья-то бледная рожа.
— Мы вольные люди. У нас главных нет. У нас даже господь бог не главный. А ты что за петух расфуфыренный?
— Воевода Мангазейского города. Кокарев мое прозвание. Григорий Иваныч. Вопрос к вам имею. А вопрос такой. Вы, разбойнички, жить хотите?
— Отчего бы и не хотеть, — осторожно ответила рожа. — На тот свет пока не собираемся.
— Скоро соберетесь.
Наверху весело заперхали.
— Не, воевода. Ты можешь хоть до вечера ядрами барабанить. Борта крепкие. Стрельцы у тебя пугливые, на ножи не пойдут. А там вскоре прилив начнется и скажем мы тебе до свидания.
— Стрельцы может и пугливые. Но ты еще пугливее. Иначе бы выглянул наружу да увидел куда пушку тащат.