Макарин кивнул, проводил Иринью до носового помещения, спиной чувствуя ошалелые взгляды пятерых оставшихся разбоев, закрыл за ней скрипучую щелястую дверцу.
— Не место тут бабе, — вкрадчиво проговорил пегобородый, заступив ему дорогу. — Насчет бабы мы не договаривались.
Макарин, не отвечая, отодвинул его ладонью.
— Баба непогоду притягивает, — просипел кто-то из разбоев. — Ты, Сокол, сам глянь на небо, видишь же — Нум ярится, жертву требует. Прямо к морским чертям в лапы сейчас пойдем.
— Ша, братишки, — пегобородый Сокол поднял руку. — Я понимаю ваше негодование и тоже чувствую себя немного обманутым. И уже начинаю жалеть о нашей с тобой сделке, воевода.
Один из разбоев привстал и, кряхтя, вытащил из-за пояса потемневший от времени и холода кинжал. Макарин придвинулся ближе к борту, нащупал ручницу и услышал, как устроившийся на корме Хадри заскрипел колесцом самопала.
Воевода шагнул вперед и усмехнулся.
— Так значит ты и есть тот самый знаменитый атаман Сокол? Гроза купчин и людей промысловых. Казаки мне сказывали, будто ты на приступ, не склоняя головы, идешь. А теперь, стало быть, какой-то юбки испугался.
— Война войной, а морские приметы уважать надо. Одно дело пули, другое дело боги. С богами я не воюю.
— Никто тебя с богами воевать не заставляет. Знай, отмели обходи и дорогу показывай.
— Ты даже не сказал, какую дорогу тебе показывать. Чует мое сердце, не понравится мне эта дорога.
— А это уж не твое дело, Сокол. Через море переправишь, и проваливай. Хоть награда за твою голову и большая, но слово я сдержу.
Атаман недобро прищурился и хотел еще что-то сказать, но тут сквозь ветер донесся чей-то далекий крик.
Хадри вскочил и залопотал по-своему, тыкая пальцем в сторону берега.
Там, сквозь низкорослые заросли продирался и что-то кричал Шубин. Большой тюк со снаряжением цеплялся за корявые ветки, и тащились следом змееподобные вьюны. Шубин выкарабкался на мерзлый песок и понесся широкими скачками к лодье, размахивая свободной рукой. Сгрудившиеся у холма стрельцы встревоженно за ним наблюдали.
Шубин прошлепал по уже прибывшей воде, взлетел по сходням, сбросил тюк на палубу и прохрипел:
— Уходить надо. Быстро.
— Дикари? — догадался Макарин.
— Да. Уже близко.
— Лодья на мели, — сказал воевода. — А прилив только начался.
Шубин бешеными глазами оглядел лодью, ее мачту, оснастку.
— Надо парус ставить. Ветер с берега. Авось поможет.
— Нельзя парус, — сказал Сокол, исподлобья разглядывая Шубина. — На борт завалились. С парусом совсем опрокинемся.
— А ты его, разбой, с одной стороны подымай да боком ставь. И ветер лови. Или тебя учить надо?
Сокол сплюнул, отвернулся и нехотя махнул рукой помощникам.
Макарин подошел к Шубину, который стоял у борта и вглядывался в далекие кустарниковые заросли, туда, где протоки сливались вместе и исчезали за холмом.
— Ты их разглядел? Кто они, знаешь?
Поморец мотнул головой.
— Нет. Лодки у них странные. Никогда таких не видел. Прислушайся.
Макарин замер. Вой ледяного ветра закладывал уши, но даже сквозь него можно было разобрать то стихающий, то нарастающий гул.
— Их много, — сказал Шубин. — Очень.
Сзади оглушительно хлопнул раскрывшийся углом парус. Лодья заскрипела, дернулась, зарываясь глубже в песок.
— Проклятье, так ничего не выйдет, — пробормотал Шубин, одним скачком перемахнул через борт и, увязая в мутных пенистых волнах, побежал к сгрудившимся на берегу стрельцам.
— Что говорит поморец? — тихо спросил воевода.
— Ничего хорошего. Но у нас еще есть шанс сбежать, если присоединимся к Троекурову. У дикарей лодки, конных они не догонят.
— Еще чего! К Троекурову — никогда. Лучше сдохнуть.
На берегу Шубин что-то доказывал каменно сидящему на мерине Троекурову, размахивая руками. С холма быстро, чуть не оскальзываясь, спускались тяжеловозы с пушечными нартами. Наконец, Троекуров не выдержал напора, отмахнулся от поморца, разворачиваясь. Шубин кинулся к тяжеловозам, быстро распряг одного из них, вскочил на него и огрел ручищей по крупу. Конь грузно переваливаясь на толстенных ногах поплюхал в сторону лодьи, разбрызгивая прибывающую воду.
— Канат! — крикнул Шубин, когда поравнялся со сходнями, и не останавливаясь проскакал вперед. Один из разбоев побежал на нос, вымотал из бухты почерневшую снасть, кинул за борт. Шубин слетел в воду, поймал канат и споро обвязал им шею тяжеловоза, пропустив пару витков под крупом. Воды уже было по колено. Конь ощутимо дрожал, вылупив покрасневшие глаза, ноги его подгибались. Шубин схватил подуздок и с трудом потянул тяжеловоза в сторону глубокой воды, оскальзываясь и падая на колени. Лодью дернуло, затрещали деревянные крепления и снова оглушительно захлопал над головой парус. Шубин молотил рукой по холке, тяжеловоз сипло верещал, бил ногами пенную взвесь, и Макарину уже показалось, что лодья трогается с места, когда воевода дернул его за рукав.
— Дьяк. Смотри.
Позади, из-за далекого края холма показались лодки.
Сперва их было только четыре, они прошмыгнули вдоль зарослей, непривычно корявые, будто покрытые уродливыми наростами, приостановились у развилки, там, где река начинала ветвиться на множество протоков. Они стояли долго, борт к борту, и было видно, как странные мохнатые фигуры тянут головы, озирая берег и переговариваясь. Потом оттолкнулись друг от друга, разошлись по протокам, оставив одну на месте, и Макарин увидел, как один из сидящих в ней поднял руки с какими-то зажатыми в руках короткими палками, резко опустил, и до лодьи донесся глухой барабанный бой. Только в этот момент Макарин понял, что за шум он слышал все это время сквозь ветер. Это был нарастающий грохот бесчисленных бубнов, сливающийся в один монотонный гул. Мохнатая фигура в лодке привстала, снова подняла руки с колотушками, проорала что-то, но голос потонул в барабанном гуле и вое ветра.
И тогда из-за холма одна за другой стали появляться темные лодки. Разные, большие и маленькие, с низкими и высокими бортами, длинные и короткие, они быстро расползались по протокам, покрывали собой все пространство, точно стая саранчи. Барабанный гул вырвался на свободу, ударил по ушам, вбивая хаотичный ритм в голову и перекрывая ветер. Макарин вглядывался в бесчисленные сидящие скособоченные фигуры, пытаясь рассмотреть лица, но ничего не видел, кроме темных пятен и мохнатых шкур, которые покрывали людей с головы до ног.
— Это еще что за черти? — ошалело вопросил атаман Сокол, вцепившись руками в бортовую планку.
— Неважно, — ответил воевода. — Надо отсюда убираться.
Сокол ринулся к торчащим с открытыми ртами разбоям, вопя и раздавая затрещины. Разбои засуетились, дергая снасти. Раздался треск, шорох, и парус полностью развернуло. Лодья дрогнула в очередной раз, накренилась еще больше, внизу пронзительно заверещал тяжеловоз, и заорал благим матом Шубин. Макарин почувствовал, как палуба уходит из-под ног, и схватился за борт. Лодью тряхнуло, заскрипел такелаж, и она медленно стала двигаться к большой воде, скрипя песком и постепенно выпрямляясь. Волны ударили по бортам, обдав Макарина холодными брызгами. Разбои, радостно гомоня, потянули на палубу сходни.
Мокрый Шубин вскарабкался на борт, тяжело отдуваясь. Забрал у стоявшего рядом вора топор, перерубил канат, привязывавший к лодье тяжеловоза. Освобожденный конь, захлебываясь и пуча глаза, поплыл к берегу, туда, где спешно отступали от дикарей мангазейские стрельцы.
— Ну вот и славно, — сказал поморец. — Спасибо коняжке. Без нее бы не справились.
— Что это за народ, Шубин? — спросил Макарин.
— Не знаю. Но про такие лодки слышал. В зимовье Туруханском мне сказывали, что далеко на севере живут племена, что плавают на подобных. Но сам я их не видел.
Из-за холма продолжали выплескиваться все новые и новые посудины, такие же корявые, будто недоделанные. Из их бортов торчали странные конусообразные наросты, будто что-то росло у них изнутри, стараясь прорвать обшивку. Макарин мучительно пытался понять, что он видит, и наконец понял.
— Это кости.
— Да, — сказал Шубин. — На севере нет деревьев, и тамошние племена делают лодки из костей морских чудовищ. После чего обтягивают их шкурами. Говорят, в таких лодках можно выходить далеко в море.
— Значит, они нас могут догнать?
— Навряд ли. Суденышки больно маленькие. Хотя, по слухам бывают лодки и побольше…
— Вот такие? — сумрачно спросил воевода и показал в сторону холма.
Там, вслед за кожаной мелюзгой на простор выползало что-то огромное, бугристое, раза в полтора шире лодьи. Чудовищные белесые бивни торчали из его бортов, делая судно похожим на ощетинившегося ежа. Тяжелый темный парус трепыхался на корявой мачте, будто собранной из десятков берцовых костей.
— О, господи, — просипел отступник Сокол и чуть было не перекрестился.
Все потрясенно смотрели, как костяное чудище медленно поворачивается, стараясь увернуться от берега, а следом за ним из-за холма выползали еще и еще такие же. Десятки фигур в шкурах толпились на их палубах, гремели барабаны и поднимался в небо сизый дым от горящих корабельных очагов.
— Странный символ, — задумчиво произнес Шубин. — Никогда не видел такого. Дьяк, присмотрись к их парусам.
Макарину пришлось сильно напрячь зрение, чтобы разглядеть на темной поверхности ближайшего паруса еще более темный узор. Оскаленная морда какого-то зверя с круглыми выпученными глазами.
Макарин посмотрел на воеводу.
— Я видел такой. На бляхе, которую нашел у места караванного сбора. Такое изображение носил с собой твой Одноглазый.
Кокарев молчал, сумрачно разглядывая дикарскую орду. Потом отвернулся и пошатываясь побрел в сторону.
— День тяжелый, — сказал он. — Надо бы отдохнуть.
Ветер продолжал дуть с берега, и лодья быстро уходила в море, оставляя позади бесчисленную темную стаю, которая вскоре заполнила собой весь берег.