Три бойца великих разом все спустились на равнину, и кружили они долго, ожидая брешь в защите. Ветер выл спускаясь с горок. Снег искрился как каменья. И смотрели на них боги, ждали бойни, ждали сечи, полыхая в небе черном.
Рев раздался над равниной, как сошлись все в поединке. Как все трое, без союза, нанесли удар друг другу. Как стрелял в обоих Гайсо. Отбивался от стрел Олан, отбивался палмой длинной (шест резной с ножом железным). И увертывался резво витязь Мга в доспехах черных, подгонял оленей быстрых и плясал он на полозьях.
Но у Гайсо вышли стрелы, и пошел в атаку Олан. Долго бились они двое, но про Мга не забывали. Кровь хлестала на сугробы. Сверху радовались боги. Одолел Олана Гайсо, резанул его железом. И тогда мгасиец черный показал все вероломство. Он напал на Гайсо сзади. И клинок всадил он в спину.
Вой разнесся стоголосый. Вой безумный, вой звериный. Поединок не засчитан, ведь победа вероломна. Вскинулись все югры разом, и пошли толпой на черных. Крови много, реки крови потекли по склону тяжко.
А пока два рода рьяно резали друг другу глотки, обстреляв чужие станы тучей стрел железноклювых, люди рода Росомахи, посчитав, что мстить не нужно, быстро сдвинулись со склона и пошли вперед к пещере, оставляя сзади битву. Люди рода Росомахи на оленях краснорогих. Люди рода Росомахи с псами верными совместно. Черепа врагов давнишних скалились с шестов хоругвей, и плели дурман шаманы, призывая в помощь вышних.
Встрепенулись все канасы, ведь дошло до них, трусливых, что вся сила Росомахи лишь по ним одним ударит. И послали бородатых, круглоглазых отщепенцев, что одни имели в битве палки с боем огнестрельным. Растянулись отщепенцы, не знакомые с порядком. Вразнобой они стреляли, кто куда, не разбирая. Рассекли их росомахи как брюшину рыбы тухлой. И тогда пришлось канасам самолично в бой впрягаться. Всадники коней татарских с двух сторон вломились с лязгом. И тогда остановились люди рода Росомахи.
Кровь залила всю долину. Все смешалось пред богами, кони, люди, псы, олени. Радостно глядели боги, как их люди умирают. Ведь богам одно лишь надо — много жертв и жертв кровавых. Бойня радует их сердце. И героям лучше нету, как уйти к богам с оружьем. Боги по небу метались, ярким сполохом светили. И готовились спуститься. Чтоб помочь своим народам.
А пока война клубилась. Не было ничьей победы. Люди Мга, тесня юграков, темной массой вниз спустились. Загремели барабаны. Снег исчез из всей долины. Красная земля дымилась. И пришла к пещере сеча. И вступили люди Края, в бой вступили безнадежный, ибо было их мало. Люди Мга, пройдя сквозь югру, впились в спину Росомахам. Каждый резал всех, кто рядом, до кого мог дотянуться. Люди Края все стояли, как медведи у берлоги, как шаманы у святыни. Но кончина приближалась, таял редкий ряд героев.
И тогда спустились боги. С неба, в сполохах кровавых. И напали друг на друга, чтоб решить исход всей сечи, раз народы не решили. Бог войны и бог из леса, бог воды, богиня ветра, сонмище богов поменьше. Вихрем вздыбили равнину, раскидав героев разных, тех, кто выжил в битве грозной. Долго бились боги злые, долго резали друг друга. И пылало кровью небо, будто плача и стеная.
И когда всходило солнце, ненадолго, как обычно, то внизу, в долине мертвой, пять племен лежали вместе. И никто из них не выжил. И никто в дом не вернулся. Только в небе, бледном небе, сполохи брели тоскливо. То плясали напоследок умирающие боги…
Белый дым стелился над равниной, над бесчисленными телами павших, над растаявшим от крови снегом. Трепетали на ветру оставленные в сугробах покосившиеся бунчуки и флаги. Бродили выжившие олени, пытаясь добраться через завалы мертвых людей к склонам холмов, где уже собирались в бесчисленные стада сотни испуганных животных. Даже ярганы берегли оленей и не пустили их в битву. Все тише стонали раненые. И те из них, кто совсем недавно ползли от побоища, теперь были неподвижны, будто едва заметные кучки рваного тряпья.
Два десятка ярган, которым в самом конце сражения удалось прорвать цепь Ледяного Медведя, лежали там, где их остановили залпы самопалов, между подножием холма и погасшими кострами. Среди них лежал и Хадри.
Хадри умирал.
Он уже ничего не мог сказать и только улыбался, пытаясь зажать рану в груди. Малица была залита кровью, и кровью был залит боевой топор, отнятый у одного из разбоев.
— Помоги, — тихо сказал подошедший сзади Шубин.
Вдвоем они перенесли Хадри в нарты. Шубин прислонил его к высокой берестяной спинке, привязал за руки к перекладинам. Хадри хрипел, и вместе с кровью выходили из груди пузырьки воздуха. Изуродованное лицо кривилось, но Макарин знал, что Хадри улыбается.
Шубин сложил на дно нарт топор с самопалом, а потом долго стоял, шепча что-то про себя. Наконец хлопнул ведущего оленя по крупу, и тот стронул упряжку с места, потянул двух других оленей, потянул нарты вверх по склону, сперва медленно, потом все быстрее.
— Небесные пастбища ждут тебя, — пробормотал Шубин и отвернулся.
Макарин смотрел, как растворяются в серой рассветной мгле нарты, и в какой-то момент ему действительно показалось, что они поднялись над гребнем холма, оторвались от земли и стали подниматься в небо, бесшумно и плавно, туда, где светило неяркое солнце и где расступались перед небесными оленями бледные сполохи угасающего сияния.
Воевода, бродивший среди трупов у подножия, наконец вернулся, убрал с лица поднятый меховой воротник и шумно отдышался.
— Уходить надо. Этот дым внизу болотной вонью отдает. Аж в глазах двоится. Дышать невозможно. Раненые там возможно от него и кончаются. Скоро и до нас дойдет.
— Газ, подожженный немцем, все пылает, — сказал Шубин. — Пещеры со всех сторон, и под долиной, и дальше за холмами. Видно, где-то здесь трещины на поверхность выходят.
— Еще землю иногда трясет, — добавил воевода.
— Да. Пора уходить.
Шубин подогнал к выходу из пещеры грузовые нарты и ушел на соседний холм за оленями, а воевода полез на коч добывать парусину.
Макарин стоял у истукана, и бог Мейк смотрел на него тускло-зелеными глазами.
Спустился воевода, не найдя парусины и притащив взамен широкий узел с дерюгой.
— Ну что, дьяк. Кончилось твое заданье. Давай паковать и грузить болвана. Пора его боярам в Москву отправлять.
— Я одного не понимаю, — сказал Макарин, не спуская глаз с медной, покрытой вековой патиной, поверхности. — Варза сошел с ума, вычитав латинскую книжонку, это еще куда ни шло, учитывая, что он с детства сказки о своем происхождении слушал. Местные народцы пошли воевать, тоже понятно. Они спокон веков среди идолов живут. Даже с боярами московскими более-менее ясно стало, они и впрямь колдунством изрядно болеют, как мне тут недавно один монах-отшельник напомнил. Но что заставило сойти с ума твоего одноглазого казака с товарищем? Вот на этот вопрос я пока даже намека на ответ не знаю. Что их могло так испугать той ночью, когда они следили за караваном?
— Так кто ж их теперь разберет, — пожал плечами Кокарев. — Может тоже эту твою медведицу видели? Ты ж говоришь, она зело страшна, аки чудище. А казачки небось пьяными на задание подались. Не бери в голову, это уже не суть важно. Тогда весь город дрожал от страха.
— Город дрожал от слухов, — возразил Макарин. — Но от слухов с ума не сходят.
Они обернули идола в несколько слоев дерюгой, обвязали корабельными канатами и повалили на грузовые нарты. Он действительно оказался легким, словно полым.
— Никакой ценности, видать, — бормотал воевода. — Небось дерево внутри, а то и вовсе пустота. Только снаружи листочки металла да камень тонкий. А шуму-то, шуму…
Шубина не было долго, так что воевода успел разжечь костер и подогреть куски жареного мяса, лежащего на столе под навесом.
Наконец поморец вернулся, подгоняя шестом целый поезд из десяти оленей, запряженных в три упряжки.
— Ехать надо быстрее, — тревожно сообщил он. — За холмом я слышал приближающийся топот. Смотреть не стал, но вряд ли это стадо диких оленей. Скорее, какие-нибудь отставшие дикари.
Он легонько потряс лежащую под навесом Иринью, понял, что бесполезно, покачал головой и перенес ее в широкие нарты с высокими бортами. Потом спешно стал подвязывать к поезду грузовую упряжку. Но все равно опоздал.
Ветер донес издалека конское ржание, и Макарин сперва подумал, что это чудом выжившие канасгетские лошадки, которых дикари резали даже яростнее, чем людей. Он выглянул наружу.
По склону соседнего холма спускались выстроенные в походную колонну всадники. Их было немного, всего три десятка в серых кафтанах под меховыми накидками. Рядом с ними чуть в стороне отдельной кучкой утопала в снегу еще дюжина конников, в странной одежде, которую Макарин не сразу разглядел. За всадниками на гребень высыпала целая пешая толпа в одинаковых меховых шубах. Над толпой покачивались пики и алебарды. Десяток длинных саней выстроились в ряд на вершине холма, пехота повыскакивала с них на снег и почти бегом бросилась догонять конницу. Растянувшиеся колонны уже спустились в долину, держась подальше от места побоища, и теперь приближались к пещере. Уже можно было разглядеть притороченные к седлам пищали у одних, и мушкеты у других.
— Вот теперь, дьяк, самое время вспомнить то, что я тебе говорил о воеводе Троекурове, — зло проворчал Кокарев, вытаскивая ручницу. — Да что толку.
Воевода Троекуров скакал впереди, в своем темно-зеленом кафтане. Седые усы топорщились как у моржа. Один из голландцев, закутанный в шубу с головой так, что наружу торчала только узкая бороденка, догнал его на тонконогой лошади, которая сильно дрожала, и было сразу понятно — долго она на севере не проживет. К пещере они поднялись вместе, прихватив нескольких стрельцов для охраны. Остановились, не доехав до потухших костров пары десятков саженей, и спешились.