– Да, трех-четырех полков будет достаточно. Ты, Александр Ильич, голубчик, – обратилась она к Бибикову, – как бы действовал против этой заразы?
– Самым решительным образом, матушка, – браво ответил генерал. – Но четырех полков будет маловато!
– Собирай коллегию, Захар Григорьич… – Екатерина посмотрела на Чернышева и сменила гнев на милость. – Надо бы обсудить все в подробностях. Чтобы конфузу опять не случиться.
На коллегии весь генералитет сидел как в рот воды набрал, уткнув носы в бумаги. Только Вяземский преданными глазами, со льстивым бессмыслием, взирал на императрицу.
– Я позволю себе спросить вас, господа сановники, – снова зазвучал голос Екатерины; она вынула из бисерной сумочки раздушенный носовой платок, зал наполнился благоуханием.
Юный черноволосый паж сладострастно потянул ноздрями воздух, ему вдруг захотелось чихнуть, со страху он обомлел, крепко-накрепко закусил губу и весь содрогнулся. Его товарищ скосил на него озорные глаза. Граф Строганов повел в их сторону прихмуренной бровью.
– Я спрашиваю вас, господа, как быть? – вскинула императрица голову. – Поскольку Оренбург занят, вся губерния остается без управления. Не направить ли туда второго гражданского губернатора?
– Я полагал бы, матушка, – заметил негромко князь Григорий Орлов, – раз уж мы посылаем туда генерал-аншефа, все управление краем поручить Бибикову.
– Я склонен поддержать эту идею, – откликнулся обер-прокурор Вяземский, – ибо все тамошние места заражены ныне возмущением и не могут без воинской помощи управляемыми быть.
– Против сказать ничего не нахожу, – проговорила Екатерина. – Прошу пригласить генерал-аншефа Бибикова.
Внешне бодрый, жизнерадостный, но очень бледный, с Александровской лентой через плечо, вошел Бибиков. Поклонился, занял указанное ему императрицей кресло. За окнами дворца бушевала вьюга. Снежные космы, как беглый пламень, плескались по зеркальным стеклам. В зале сумеречно, хотя был полдень.
Ливрейные слуги запалили горючие нити, которые вились от светильни к светильне всех ста пятидесяти свечей, и обе люстры вспыхнули, как рождественские елки. На длинном столе заседания зажгли кенкеты – фарфоровые масляные лампы. Четыре лакея в белейших перчатках подали государыне и всем присутствующим горячий чай в расписных гарднеровских чашках. Екатерине прислуживал сам граф Строганов.
В огромном зале было довольно свежо. Императрица поеживалась, зябко передергивая плечами, дважды кашлянула в раздушенный платочек. Григорий Орлов сорвался с места и ловко накинул на ее плечи пелерину из пышных якутских соболей.
Екатерина посмотрела по-холодному на Чернышева, что не распорядился как следует протопить печи, сказала Орлову «Мерси» и потянулась к горячему чаю. Чернышев понял недовольство императрицы.
Перестав преданно улыбаться, он пальцем подманил мордастого лакея, что-то сердито шепнул ему и, поджав сухие губы, незаметно лягнул его каблуком в ногу.
Тотчас запылали два огромных камина.
– Разрешите, ваше величество, – сказал Вяземский, приподнявшись и щелкнув каблуками.
Екатерина, у которой рот был занят вкусным печеньем, кивнула головой.
Один из секретарей с благородным лицом и осанкой, стоя возле своего пюпитра, звучным баритоном стал читать проект манифеста по поводу разгоревшегося мятежа. Екатерина послала через стол Бибикову записку: «Прошу слушать внимательно».
Когда чтец дошел до места, где Пугачев уподоблялся Гришке Отрепьеву, граф Чернышев попросил, с разрешения Екатерины, еще раз повторить этот текст.
«Содрогает дух наш от воспоминания времен Годуновых и Отрепьевых, посетивших Россию бедствиями гражданского междуусобия… когда от явления самозванца Гришки-расстриги и других ему последовавших обманщиков города и села и огнем и мечом истребляемы, кровь россиян от россиян же потоками проливаема…»
– Разрешите, великая государыня, – поднялся Чернышев, знаком остановив чтение. – Нам с князем Григорием кажется, что никак не можно уподоблять сии два события – возмущение древнее и бунт нынешний Пугачева.
– Ведь в те поры, матушка, – подхватил с места князь Орлов, – все государство в смятенье пришло, вкупе с боярством, а ныне одна только чернь, да и то в одном месте. Да этакое сравнение разбойника Пугачева с ложным Димитрием хоть кому в глаза бросится, оно и самих мятежников возгордит.
– Мне пришло в идею сделать подобное сравнение, – сказала Екатерина, – только с тем намерением, чтобы вызвать в народе самое большое омерзение к Пугачеву. А также к отказным письмам, что пишут некоторые дворяне из офицерства. Это мерзко, мерзко! Но я еще раз готова над сим местом призадуматься и, ежели сочту нужным, допущу перифраз.
Потом была оглашена инструкция Бибикову, по смыслу которой он посылался в неспокойный край полновластным диктатором. Также давался открытый указ, по которому ему подчинялись все краевые власти: военные, гражданские, духовные.
Уже на выходе из совещания Екатерина успокаивала генерала:
– Ну вот, Александр Ильич, все устроилось. Оказывается, уже два полка – кирасирский и карабинерский – двигаются и поспешают к Казани. Пехотинцев дать тебе пока не можем.
– А как же гвардия? – рискнул Бибиков. – А пушки?
– Гвардия нужна в столице, – холодно ответила Екатерина. – Но и шести конных полков тебе будет достаточно, чтобы победить мятежников. Пушки возьми в Казани. Собирай по дороге и дворянское ополчение. В том тебе моя полная воля.
Бибиков тяжело вздохнул, низко опустил голову. Генерала мучили плохие предчувствия.
Выступление на Казань я назначил на 25 ноября. К этому времени Лысов и Шигаев уже ушли завоевывать Уфу, а от Мясникова с Подуровым пришли вести о взятии Бузулука и Бугульмы. Я тут же приказал устроить народный праздник – палить из пушек, жарить быков, выкатить на площадь бочки со спиртным. Пришлось отменить на сутки «сухой» закон в войсках.
Послал курьеров по крепостям Яицкой линии и в сам городок, где стояла сборная сотня казаков. Везде дал команду вывесить красные флаги, которые пошили женщины Харловой, и пировать. В Оренбурге по совету Крылова были организованы соревнования на меткость по стрельбе во втором заводском полку и скачки. Я даже не удивился, когда в последних победил Салават Юлаев. Весь город выбежал на валы смотреть, как башкиры, татары, казаки соревнуются в скорости.
Отличившихся наградил рублем и красивой перевязью с серпом и молотом. Принимал победителей я уже в новой «шапке Мономаха» – зимняя корона в авторстве Авдея выглядела очень представительно. Золото, россыпи рубинов… Народ смотрел во все глаза. Я заметил, что люди опять начали падать мне в ноги, а казаки перестали «тыкать». Верхом на мощном Победителе, с большой свитой, я всем своим видом внушал величие и трепет.
За несколько дней до отъезда случилось важное событие. В Оренбург прибыли бежавшие из Казани польские конфедераты. Паны после разгрома восстания под Варшавой были направлены в ссылку в Сибирь. Успели доехать только до Казанской губернии. Как только полыхнуло у нас, властям резко стало не до ляхов. И те под шумок сбежали. Сорок четыре хорошо обученных офицера – два капитана, двадцать три хорунжих и подхорунжих, один майор, восемнадцать поручиков и подпоручиков.
– Царю – царский подарок, – верно пошутил Перфильев, разглядывая у меня в кабинете пана Чеснова. Капитана конфедератской армии. Присутствовали также Чика-Зарубин и Овчинников.
– Так ты как говоришь, пан? В антиллерийском деле, гришь, понимаешь? – Перфильев театрально поморщился.
Средних лет смуглый усатый человек, старательно выговаривая русские слова, сказал:
– Артиллерийское и инженерное дело, пан круль, – поляк изобразил поклон, – я штудировал в войсковой школе в городе Турине, в Италии. Аттестацию имел, на латинском языке, за печатями, равно как и аттестацию о моем, пан, служении в войсках его королевского величества, наихристианнейшего короля Франции Людовика, Пятнадцатым именуемого.
– Та-ак. Значит, и на разных языках обучен? – заинтересовался я. – По-немецкому маракуешь?
– Говорю… Но по-французски – лучше. Кроме того, морское дело изучал. Будучи в Америке – два года сим делом займовался…
Ого! Поляк-то Новый Свет повидал. Мы с полковниками переглянулись. Очень полезный человек.
– Морское дело нам, поди, пока без надобности. А вот насчет артиллерийского учения, да пехотного, это надо обмозговать… Говоришь, у вас не только гусары, но и мушкетеры в команде?
Чеснов кивнул, подал мне список с именами и званиями. Подготовился!
– А как ты в Казань попал?
– За участие в конфедерации. Был незаконным образом арестован и департован, несмотря на протестацию…
– Из конфедератов, значит…
– Конфедерат.
– А сколько человек понимают пушкарское дело? Семеро? – я посмотрел в список. Кузнецы успели сделать еще тринадцать единорогов на санях. Больше, чем пехотные офицеры, мне нужны были командиры орудий. Нет, прав Перфильев! Царский подарок.
– У них, у полячишек, гонору много, – подначил Чика Чеснова. – Набивал, скажем, полковнику трубку да девок приводил на ночь, ну и сам себя сейчас в капитаны производит…
Поляк, скрипнув зубами, налился кровью:
– Я от казанского коменданта аттестацию имею… В аттестации сказано: Чеснов Курч, былой капитан польских крулевских войск…
– Написать все можно… – протянул, потягиваясь, Овчинников. – Но, промежду прочим, чего вам от нашего величества понадобилось? По каким таким делам?
– Хотим быть полезными… вашему царскому величеству! – выдавил из себя Курч.
– Пользы-то с вашего брата ляха, как с шелудивого козла, ни шерсти, ни молока, – опять театрально вздохнул Перфильев. – Как дело до боя дойдет, сбежите…
– Я клянусь пану пулковнику, – вскинулся поляк. – Мы готовы Петру Федоровичу принесть присягу на год. И ежели ваше царское величество решит, – Чеснов поклонился в мою сторону, – идти на Казань, то могу оказать большую помощь. Взамен просим нас после победы отпустить по домам.