— Глуп ты, Лесь, как колода. Откуда у них высокому урожаю взяться, если трактор отравляет землю керосином и чадом и она с каждым днем все больше тощает!
— Ой! — ужасается Лесь. — Так на что ж выдумывать такую машину? Лучше уж бычков погонять. Олена, хоть и туго у нас с деньгами, ты, однако, не вздумай без меня бычка продавать. Бычок не машина.
— Бычок не машина! — хохочет Бундзяк. — Помнишь, Лесь, какие у меня были волы? Рукой до рогов не достать!
— Вы и не доставали, а мне приходилось, и не раз, — вздыхает Лесь, вспомнив свои развеянные в батрачестве годы…
Бандеровцы как-то внезапно выскользнули из хаты, оставив грязные пятна на полу, табачный чад под низким потолком и чад в голове.
— Чтоб вам еще до утра со смертью встретиться! — процедил Лесь, приникая к окну.
— Не сердитесь, Лесь Иванович, — успокоительным жестом обнимает его Галибей. — Не стоит сердиться, что бы ни случилось в жизни. Помните слова нашего кобзаря:
И не будет злому
На всей земле бесконечной
Веселого дому.
— Не буду, Андрий Прокопович, — вздыхая, отвечает Лесь и оборачивается к зоотехнику. — Уж так я вам благодарен, так благодарен, что и сказать нельзя. И как вы не побоялись заговорить с самим Бундзяком? Это ж бешеная собака.
— Не сердитесь, Лесь Иванович.
— Я не сержусь, нутро переворачивается. Жена, стели Андрию Прокоповичу на кровати, а мы и на печи поспим.
— Я тотчас, — Олена, словно спросонья, метнулась к кровати.
— Вот это уж лишнее, — Галибей машет рукой.
— Не скажите, не скажите, Андрий Прокопович. Вы же ради меня душу под пулю подставили. Теперь этим сапогам и цены нет… Может, выпьем по чарке? Дружбу скрепить.
— Выпить можно.
— Только у меня палёнка[21].
— Я ко всякой привык, лишь бы бензином не отдавало, — темный клинышек лица зоотехника морщится от смеха, и Лесь радуется, что у него такой не гордый гость…
Заходила по столу чарка, беседа оживилась, на лицах выступил пот.
— За ваше здоровье, Андрий Прокопович! — Лесь подымает чарку и вдруг понижает голос: — Вы человек ученый, а дома все свои, так скажите, прошу вас: каково нам будет в дальней дороге?
— Сами увидите, — уклончиво отвечает Галибей.
— Кое-что увидим, а иного и не приметим, — ну, а вы скажите, как живут в колхозах?
— Как вам сказать, Лесь Иванович… Живут не так, как Бундзяк говорил.
— Вот это хорошо! — обрадовался Лесь.
— В одних местах получше, в других — похуже. Сами приглядывайтесь ко всему, однако помните, что говорит народная мудрость: везде хорошо, а дома лучше. Да и Шевченко не для кого-нибудь, а для нас писал: «В своей хате — своя правда, и сила, и воля…»
— Э, не так вы Шевченка толкуете! — вдруг отрезал Лесь. — Это даже я знаю, нам как раз об этом Михайло Гнатович говорил. Не переиначивайте святых слов…
На рассвете Олена снаряжала мужа в дорогу. Она долго, то и дело вздыхая, возилась с мешком, растерянно выбегала из хаты в чулан, и Лесь не без удивления заметил, что сухие глаза его боевой Олены оказались на мокром месте. Вот и разберись в женщине: то она, нападая на него, чуть зубы языком не выкрошила, а теперь трогает сердце мужа слезами.
— Ты, Олена, хоть бы присела.
— Ой, Лесь, и как ты без меня в дороге будешь?
— Трудно будет, Оленка, да уж как-нибудь вытерплю. Ты ведь знаешь, я все могу вытерпеть.
К сельсовету, где уже стояла полная людей новенькая машина, Побережники пришли с опозданием.
Лесь Побережник последним неуклюже забирается в кузов. Большой мешок за плечами, как живой, оттягивает человека вниз, и он, кряхтя, еле-еле перелезает через борт машины. Женщины и на улице и в кузове посмеиваются. Это сразу выводит из себя Олену, и она решительно подталкивает мужа снизу, в то время как сверху его подхватывает Микола Сенчук. У Леся из мешка бесстыдно высовывается заткнутая кукурузным початком бутылка с самогоном. Но вот Лесь наконец очутился в машине и, отирая руками пот, улыбается оттуда то жене, то цветнику девчат, собравшихся в кузове; последнее немало тревожит его верную подругу.
— Лесь, вы свой склад дома оставьте, — советует Сенчук.
— Запас не вредит, — уверенно отвечает гуцул.
— Известно, не вредит. Не сохнуть же человеку в дороге, — заступается Олена за мужа.
— Дедуся, не скучайте, — Мариечка нагибается из кузова к деду Савве.
— Мариечка, купишь мне самых лучших красок, столичных, — повторяет свою просьбу Федько.
— А нам — книжек по агрономии. Не забудь! — наказывает Катерина.
— Ксеня, любушка, что это вы сегодня грустная?
— Так… ничего, — молодая женщина прижимает к себе девочку.
— Лесь, веди себя пристойно! — многозначительно говорит Олена. — И не заглядывайся, куда не надо, а то я женщина слабая, мне недолго и век укоротить.
— О, дядько Лесь может укоротить! — хохочут в толпе. — Недаром он хвалился, что мягок, да силен. Ударь он Нарембу, был бы тому каюк.
— Неизвестно, кому был бы каюк! — огрызнулся Наремба. — Я таких по двое на одно плечо кладу.
— А вы поглядели бы: не отсохло оно у вас? — деликатно откликнулся Лесь под хохот собравшихся.
— Лесь, — тихонько подзывает мужа рукой Олена, — купишь мне… И не забудь еще купить…
— Олена, — Лесь посмотрел на жену с укором и грустью, — пожалуй, для твоих покупок не хватит ни моей памяти, ни всего нашего хозяйства, даже с бычком? Ты, однако, не горюй, запиши все свои нехватки в книгу. Как станем хорошо жить, в будни будем эту книгу читать, а в праздники бегать по магазинам.
— Ой, Лесь, ты всегда так скажешь, что не знаешь, засмеяться или заплакать. — Олена добрыми глазами смотрит на своего бесценного, немного смешного Леся. — Ой, машина трогается!
— Олена, так ты не продавай бычка. Бычок не машина, — нагибается из кузова Лесь. — Олена… — Он хочет что-то добавить, но слова его заглушает задорная коломыйка:
Льется, льется коломыйка
Легко да привольно,
А от этой коломыйки
Головушку больно.
«И в самом деле больно!» — думает о своем Олена, махая рукой мужу.
После Карпат, где теснятся шапки гор и небо кажется ближе к земле, поражает и размах покрытой снегом равнины, и голубая высь, и величественно поднятые в зенит паруса облаков. По их теням мчатся легковые машины с делегацией гуцулов.
— Едем — точно по воздуху летим, — с удовлетворением замечает Лесь водителю Сергею Назарову. Славная машина!
— Хороша! — русый шофер проговорил это слово так, будто речь шла о девушке.
— Не то что трактор!
— А чем вам трактор не нравится? — Назаров насторожился.
— Лесь! — Ксеня Дзвиняч предостерегающе дернула Побережника за рукав сардака.
Лесь посмотрел на рукав, точно его оторвали, потом на Ксеню и поучительно сказал Назарову:
— Непутевая машина трактор.
— Трактор — непутевая машина? — шофер был возмущен до глубины души. Он уже готов был сказать какую-нибудь резкость, колкость, как вдруг его осенила догадка. Подозрительно глянув на Леся, он вдруг спросил: — Вы гуцул, или… корреспондент какой-нибудь буржуазной газеты?
— Неужто я на такого похож? — удивился Лесь. — Гуцул я! — проговорил он с гордостью.
— Тогда… тогда… — от гнева Назаров не находит слов. — Вы понимаете, что мелете про трактор?
— А что? Всякие бывают машины, — со знанием дела объясняет Лесь. — Вот «Победа» — машина! Всем взяла — легкостью, ходом, красотой. Сам Илья-пророк еще не катался в тучах на такой колеснице. А от трактора и земле трудно, и сердцу нудно.
— Дядько Лесь, чего вы на трактор наговариваете? — пытается остановить Побережника Мариечка.
— Трактор отравляет землю керосином и чадом, и она с каждым днем все больше тощает.
— Слезайте с машины! — шофер яростно нажимает на тормоз.
Лесь растерянно стоит на дороге. Перед ним, подпрыгивая и размахивая руками, кипятится маленький Назаров:
— Видишь землю? Вся — до самого неба и еще дальше — обработана тракторами.
— Машина большая, обработать можно, только что уродится на ней? — Лесь тоже начинает сердиться.
— По сто сорок восемь пудов пшеницы на круг собрал наш колхоз. Мало?
— По сто сорок восемь? — Лесь изумляется, не верит.
Шофер бесцеремонно хватает его за рукав, и оба, перебравшись через кювет, неуклюже выкарабкиваются на поле. Назаров, разгребая ногами, а потом и руками снег, сердито сыплет скороговоркой:
— Таких корреспондентов в худшем случае надо летом возить, а в лучшем — совсем не надо возить. Что ему зима покажет? Однако, если ты хлебороб, разберешься, что тут делается!
Лесь приседает на корточки и тоже начинает с сердцем разгребать снег. Первые же беспомощные, промерзшие стебельки, волнующим узором украсившие землю, изменяют настроение Леся и Сергея.
— Пшеница! — зачарованно проговорил Лесь, не замечая, что за его спиной стоят гуцулы и тоже смотрят на узор озими, от которого и зима становится весною. — Такой и у графа не было. Красавица!
— Хороша! — проговорил Сергей, уже по-другому взглянув на Леся.
Их пальцы, перебирающие всходы, на миг сомкнулись, соединились в крепком рукопожатье.
— Тетка Олена, вам телеграмма!
— Телеграмма? — побелела женщина. — Ой, с Лесем что-то стряслось.
— Что вы, тетенька! Это раньше в телеграммах только про горе писали, — успокаивает Олену молоденькая девушка-почтальон, и, отвернувшись, прыскает.
— Ты чего, сорока, смеешься над моей первой телеграммой? — хмурится Олена.
— Уж больно она смешная, — девушка откровенно хохочет.
— Смешная? Стало быть, Лесю там хорошо… — Олена беспомощно вертит депешу в руках. — Что ж там написано?
«Любушка Олена, мне тут хорошо, — читает девушка. — Бычка можешь продать. Машина не бычок». Вот объяснил! Ха-ха-ха!
— Не смыслишь в жизни, так не смейся! — отрезала Олена. — Желаю тебе самой получать такие веселые телеграммы.