Вот пускай и урожай у тебя так растет, Мариечка… А земля угрелась уже, — и Сенчук присел на корточки на краю поднятой целины.
— Теплая, хоть ребенка сажай, — с любовью проговорила девушка и склонилась над своим полем.
В низинке среди полей стоят Лесь Побережник и Микола Сенчук. К ним со всех ног бежит с сапкой в руке Олена.
— Ласточкой летит любушка моя. Что-то она защебечет? — говорит Лесь, приложив к глазам почерневшую руку.
— Лесь, у нас в бригаде долгоносик появился, и бригадира нашего нет. Что делать? Добрый день, Микола Панасович! — запыхавшись, скороговоркой сыплет Олена. — Я так работать не могу. Либо переведи меня в свою бригаду, либо скажи, где наш бригадир запропастился.
— Говорят, он сбежал от языка некоторых звеньевых, — деликатно поясняет Лесь.
Олена вспыхнула:
— Что уж, и слова самокритики ему не скажи! Стоило человеку стать начальником — сразу в неженку превратился!
— Так это он от твоего языка удирает?
— Помолчи ты хоть при председателе. Я тебя спрашиваю: что делать-то нам?
— Поднять все звено на борьбу с кузькой.
— А как же с прорывкой?
— Подождем денек: прорванные грядки долгоносик скорее уничтожит. А не прорвете — после сможете сохранить лучшие коренья.
— Так и делать, товарищ председатель?
— Только так. Как бригадир говорит. Пойдемте в ваше звено.
Дед Степан лежит в новой палате. Краска на стенах еще не просохла, и в комнате свежо. Вокруг старика теснятся внуки и правнуки.
— Дедушка, не умирайте! — просит его златокосая, как подсолнух, девочка.
Старик обводит взглядом всю свою колхозную родню.
— А я и не умру, дитятко. Они говорили, что надо мной свечка засветится. А мне светят глаза людские, — и он стал приподыматься с постели. — Дети, растет земля?
— Высоко поднялась, как вешние воды.
— И плоты идут по Черемошу?
— И плоты идут. Да все большие, гулкие. Похорошел Черемош, как никогда!
— Жизнь! Ну, так вынесите меня, дети, на широкий луг, чтобы видны были и нивы, и Юрины пруды, и люди.
Гуцулы почтительно выносят старика на луг, и Степан то впадает в полузабытье, то, не отрываясь, следит, как растут всходы, сверкая всеми оттенками зелени. Перед глазами Степана проплывают курчавые полосы свеклы. Чистые голоса расчесывают ее густые, как девичьи косы, рядки:
Ой, ты, свекла, белый корень,
Зеленые листья!
Приходили кавалеры,
А я не в монисте!
Сверкая россыпью дождевых капель щедро кустится ячмень. Тянутся вверх светлые побеги яровой пшеницы. По-девичьи гордо подымается кукуруза, и в каждом сердечке у нее таится самоцвет. На склонах гор умостились зеленые островки табака, и все выше подымается молодой сад, рассыпая соловьиные трели.
— Жизнь! — говорит и Юрий Заринчук, осторожно вылавливая из пруда отяжелевшую от взятка пчелу. Она некоторое время лежит у него на ладони золотым самородком, потом, отчаянно взмахнув прозрачными крылышками, ввинчивается в небо и; падает на леток, облепленный такими же труженицам и, как она.
Вечереет. Мимо пруда по узкой полевой дорожке проходят к Черемошу девушки.
Плавала лебедка
В лебединой стае.
Крикнул белый лебедь,
К милой подлетая:
— Ты скажи, родная,
Что тебе не спится?
Иль пора настала
Сердцу чаще биться?
И лебедка другу
На то отвечает:
— Соловушка в роще
Мне уснуть мешает.
Песня окликает подруг со всех полей. Девушки шагают в обнимку, как молодые годы, а позади них все подымаются и подымаются нивы, выкидывая первый колос и первый цвет. Разворачивается тот незабываемый праздник весны, когда каждый злак стремится порадовать человека, дорасти до него, одарить его нежностью животворной пыльцы.
— Растет земля. Как никогда растет, — шепчет старик, и все его мысли только о жизни.
— Да не может быть?! — у Марьяна Букачука глаза становятся круглыми от испуга.
— Как не может быть? Сам, собственными глазами, видел. А Настечка, и Мариечка, и Катеринка, и другие девчата собрались их встречать… Парни вздумали провести плот разом в десять клетей, — волнуясь, объясняет Дмитро Стецюк. — Помирать им, что ли, захотелось в одночасье, детям нашим?! Пойдем, пойдем живей, может отговорим. Пойдем, Марьян!
— А, горюшко мое! — и старший пастух стал спускаться с горы. — Такого плота еще во всей Гуцульщине не бывало!
Карпаты величественно колышутся в весеннем мареве. Кажется, синие от пихт и зеленые от лугов горы перегоняют, спускают в долину солнечное золото и оно в грузном неводе покачивается на волнах Черемоша.
На воде, привязанный к стоякам, колышется гигантский, в десять клетей, плот. К тяжелым рулевым веслам стали Василь Букачук, Иван Микитей и Семен Бойко. Марко Лычук и Володимер Рыбачок дружно сбрасывают чалки.
— Не поспели! — кричит, подбегая к берегу, Марьян.
— Не поспели, — беспомощно вздыхая, повторяет Дмитро. — Не может гуцул напутствовать недобрым словом. Не может, а лучше, чтобы мог.
— Счастливого плаванья! — машут крысанями Марьян Букачук и Дмитро Стецюк.
— Отец, не горюйте! — кричит Василь.
— Не горюйте, отец, — улыбается Стецюку Микитей.
— Хорош у вас сын! — дружески посмотрел Марьян на Дмитра. — Скоро свадьба?
— Разве я знаю? Прежде мы детей учили, а теперь… — он замахал крысаней и отер ею набежавшую слезу. — Даже не верится, Марьян, что у нас такие дети.
Плотогоны выводят плот на середину реки.
Издалека назойливо наплывает угрожающий гул. Кажется, будто гудят какие-то подземные адские жернова, размалывая покой природы на хмурые зерна тревоги. Это клокочет, беснуется на пороге вода, и гул ее нависает над оглохшими пихтами, шума которых здесь не услышишь ни в одно из времен года.
Плот все стремительнее втягивается в свирепую, покрытую пеной пасть переката. Вот первая клеть взлетает на гребень порога, на миг повисает в воздухе и стоймя падает вниз. Вода и пена покрывает и бревна и плотогонов. А сверху напирают одно на другое следующие звенья.
Но вот над волнами неясной скульптурной группой подымаются плотогоны. Ритмично повернулись весла, и притихшие клети на некоторое время покоряются человеку.
С высокого берега раздается разбойничий свист. На маленькой скалистой площадке беснуется, захлебываясь от хохота, уродливая фигура Нарембы. Но только плотогоны заметили его, как он словно сквозь землю провалился.
— Тьфу, тьфу, тьфу! — трижды сплюнул через плечо Бойко. — Не к добру эта встреча… Ой! — глаза его налились ужасом. Он первый заметил, что вдали, там, где берег круто спускался к воде, Черемош перегородило свежесрубленное дерево.
— Приготовили нам в ущелье смерть… — Побелевший Иван Микитей вздохнул, обвел взглядом подточенные водой и тиной скалы и хотел было отчаянным движением сорвать рулевое весло.
— Правь, Иван! — властный голос приковал его к рулю. Василь склонился к товарищу, поцеловал его. — Рулевой должен править до последней минуты.
От трех равномерных ударов вода забурлила, вытягивая тело плота и приближая его к столетней пихте, соединяющей берега не мостом, а смертью.
Но что это? На пихте вдруг появились девушки.
«Переходят на тот берег. И ничего не знают, — с тоской подумал Иван. — Может, и Настечка с ними».
Вот девушки спрыгнули с живого моста, и головы их замелькали в прорезях ветвей.
— Василь, да видят ли они нас-то? — забеспокоился Иван. — Еще и сами погибнут… Гей, гей! — крикнул он что было сил.
«Гей, гей!» — отозвались дикие ущелья.
Но девушки даже не оглянулись на крик. Обхватив вершину пихты, они принялись оттаскивать ее в сторону. И вот дерево, затрепетав всеми ветвями, передвинулось по каменистому дну. Между пихтой и берегом открылось незагороженное водное пространство. Вот плес расширился еще немного, и плотогоны направляют плот туда.
«Мариечка!» — Василь узнал свою милую и чуть не подрезал берег крайними бревнами.
— Настечка, беги на тот конец пихты! — кричит Иван.
Плот, черкнув по берегу и по ветвям пихты, вылетает на простор.
— Счастливого плаванья! — кричат позади обнявшиеся Мариечка и Настечка. Их глаза лишь на миг встречаются с напряженными взглядами парней.
— Счастливого плаванья! — приветствуют сплавщиков девушки, стоящие впереди, и на плот летят вешние цветы.
— Молодцы! — улыбаясь, покачивают головами пожилые гуцулы.
А плот уже вплывает в вечер. Иван снимает весло со штыря, зажигает смоляной факел — лушницу, — кладет ее на плечо и стоит с нею, как Прометей.
Мерцающий огонь, а еще более того чуткий, никогда не изменяющий слух помогают плотогонам не сбиться с фарватера. И они застыли у весел, настороженные и могучие.
Звено Олены Побережник рыхлит междурядья, время от времени тревожно поглядывая на приближающийся трактор.
— Я ж ему по-хорошему сказала: не пущу на свою делянку — и все. А он подбоченился и хохочет, как герой: машина, мол, лучше распушит, чем сапка! — в который уже раз пересказывает Олена женщинам своего звена разговор с трактористом. — Может, и лучше, да зато как она утаптывает почву! Это же вес, железо тяжелое. Оно по всему полю торную дорогу прокладывает… Ой, сюда идет!
Олена, размахивая сапкой, устремляется наперерез трактору.
— Стой, говорю тебе! Стой! Слышишь, Павлусь, стой!
— Опять вы за свое? И как у вас язык не распухнет!
— Павлик, я тебе вечером пол-литра поставлю, только не кромсай ты мне поле и сердце мое, — просит Олена, понизив голос, чтобы не услыхали женщины.
— Вы что, тетка, белены объелись сегодня или с дядькой Лесем не доругались за ночь? На черта мне ваши пол-литра, когда я дело делаю!
— Так ни мой поклон, ни моя водка не останавливают тебя? — рассвирепела Олена. — Так я тебе сама путь перегорожу! Стой, выродок, а то под колеса лягу! — Олена ударила сапкой по радиатору и вросла в землю перед машиной, готовая на все.