К концу девятого класса мама очень изменилась. Моя добрая, нежная, яркая и красивая мама сильно похудела, осунулась, стала очень бледной, под глазами появились чёрные круги, её начали мучить ужасные боли. Рак, операция, химия, депрессия. Тогда выяснилось, что папа у меня всё-таки есть. Мама ему позвонила, а потом сказала мне, что скоро умрёт.
— Не нужно горевать — мы все умрём, нам надо быть сильными, надо быть готовыми.
Я хорошо помню тот момент, когда она это говорила. Мы сидели на кухне, на столе был чай, пряники, варенье из черной смородины. Я стала словно ватная — руки, ноги, спина — и начала медленно сползать под стол. А потом, глубокой ночью, тихо, чтобы не разбудить маму, беззвучно плакала, уткнувшись в подушку.
На следующий день мама рассказала про отца. Когда она закончила школу, поехала в Москву поступать в университет. Не поступила. Зато познакомилась с разными интересными людьми, в том числе и с моим будущим папой, молодым симпатичным аспирантом. Он пообещал устроить маму лаборантом на кафедру и выбить общежитие, чтобы она год поработала, а потом снова попыталась поступить. Всё так и получилось, мама начала работать. И конечно, она влюбилась в молодого аспиранта, а он влюбился в неё. И все могло бы быть хорошо, но вдруг выяснилось, что у аспиранта есть жена Тамара и маленькая дочь Инга. Для мамы это оказалось болезненным ударом. Она бросила работу, не сказала никому ни слова и вернулась к родителям в Кемерово. А там она узнала, что беременна и через некоторое время родила меня. Отец ничего обо мне не знал, он действительно был влюблён в мою маму, разыскал её и даже приезжал к ней, но она сказала, что не хочет разбивать его семью и не призналась, что у него есть ещё одна дочь.
А теперь она позвонила папе и все рассказала. Он всё ещё помнил её и обещал обо мне позаботиться. Это было благородно. Думаю, он совсем не был уверен, что я его дочь, ведь когда он приезжал в Кемерово мама даже не намекнула о моем существовании.
И сейчас она не хотела, чтобы он приезжал, но он прилетел, хотел везти её в Москву к профессорам, светилам науки, но она отказалась, сказала, что шансов уже нет. Он пришёл к нам домой, я помню, как изменилось его лицо, когда он увидел маму. От той девчонки, которую он когда-то любил почти ничего не осталось. Мне он тогда понравился — спокойный, уверенный. Мы сидели в гостиной, разговаривали. Папа рассказал, что у него свой бизнес, он крупный импортёр вина, сеть магазинов по всей стране, хозяйство в Италии. Он отлично говорит по-итальянски, написал несколько книг о вине. Я так удивилась, когда узнала, что у мамы есть одна его книга.
— Подпиши, — улыбнувшись сказала она.
Потом смотрели фотографии. Я совсем маленькая, у мамы на руках. Она немного растрёпана, улыбается, у меня в руках большое яблоко. Когда папа увидел эту фотографию он встал и вышел из комнаты, пошёл в туалет, а когда вернулся мне показалось, что глаза его были красными. Он снова взял в руки эту фотокарточку.
— Лиза здесь точная моя копия, просто невероятно, я будто смотрю на свой детский снимок. Эх Вера-Вера…
А что Вера? Мне казалось, что я всё понимаю, но мне было очень обидно, что все эти годы его не было рядом.
Он улетел, оставил денег. Но что могут решить деньги? Мама таяла на глазах. Я кое-как сдала ЕГЭ и подала документы в кемеровский университет на экономический. Шансов было немного, поскольку учёба совсем не лезла в голову из-за всего этого. И тут маму положили в больницу — у неё случился жуткий приступ, и неотложка увезла её в онкологию. Я просидела с ней неделю. Почти всё время она была без сознания, а когда приходила в себя старалась меня подбодрить и научить, что нужно будет делать, когда её не станет. Родственников у нас не осталось. У мамы было несколько близких подруг, в основном таких же одиноких, как и она. Они приходили в больницу, гладили меня по голове, пытались чем-то накормить, плакали…
А потом она умерла.
Я позвонила отцу, как велела мама. На следующий день в шесть утра он уже был в Кемеровском аэропорту. Взял такси, приехал ко мне. У меня ночевала тётя Валя, мамина подруга. Она собрала что-то на стол, но никому еда в горло не лезла. Сидели, молчали. За окнами был туман. Пустота… Когда открылись учреждения, папа ушёл заниматься скорбными делами. Он всё устроил — гроб, памятник, похороны, поминки.
После похорон он улетел и опять вернулся на девять дней. Вернулся уже за мной. Все вещи я собрала заранее, но несколько дней нам пришлось ходить по юристам, решать вопросы с наследством. Мне казалось диким и кощунственным думать об имуществе, деньгах, когда мамы больше не было. Тогда я поняла, мир устроен неправильно.
Когда прилетели в Москву я оказалась в большом современном доме с ухоженным садом, бассейном, дорогой дизайнерской мебелью. Мир, созданный моим отцом не для меня. Богатство, роскошь. Меня это не тронуло — это всё было чужое, не моё.
Мне выделили комнату, купили модную одежду, телефон, ноутбук. Поступать было уже поздно, да я и не смогла бы — слишком уж всё было выжжено внутри.
Жена и дочь моего папы мне не обрадовались. Да и с чего бы? Они узнали о моем существовании незадолго до нашей встречи. Думаю, отцу было нелегко всё объяснить, а им — нелегко всё принять. Не стесняясь меня, его жена спрашивала, когда он намерен сделать генетическую экспертизу, поскольку она сомневалась, что я действительно его дочь.
Она постоянно его упрекала, не могла простить измены, стонала и заламывала руки, говорила, что не может находиться со мной под одной крышей. Изо дня в день она устраивала сцены отцу. Я при этом не присутствовала, но Тамара говорила достаточно громко, чтобы услышать её можно было в любой части дома.
Она нигде не работала, разъезжала по спа-салонам, дорогим бутикам и модным московским тусовкам и постоянно выносила отцу мозг по любому поводу.
Ингу отец пристроил в МГИМО, но училась она плохо, всё время балансируя на грани отчисления. Меня она сторонилась и постоянно, стиснув зубы, шипела:
— Мама, это совершенно невозможно, объясни уже, пожалуйста, своей падчерице, как пользоваться кофе-машиной. Или, где хранится хлеб, или, что нельзя включать музыку, когда Инга отдыхает, или, что надо закрывать дверь, когда выходишь в сад, или, что надо выключать кондиционер, когда открываешь окно, или что-нибудь ещё — её все во мне раздражало.
Отец много времени проводил на работе. Я тоже старалась находиться дома как можно меньше, существовать рядом с Ингой и Тамарой было невыносимо. Мне нужно было какое-то занятие, причём, подальше от дома, чтобы как можно меньше сталкиваться с ними.
Возникла идея устроиться официанткой, но отец запретил. Потом попробовала записаться на курсы по маркетингу, но в хорошие школы принимали только с высшим образованием. Тогда я начала ходить по музеям, исследовать Москву, пропадать целыми днями неизвестно где и привыкать быть одной. Тогда-то я и прочитала все отцовские книги о вине и заинтересовалась виноделием.
Как-то отец сказал, что скоро летит в Италию и хочет взять меня с собой. Это было здорово — оказаться вдали от Инги и Тамары.
Мы полетели на Сицилию — отец не так давно купил там винное хозяйство. Он много мне рассказывал о вине, о сортах винограда, о том, что сделать хорошее вино — это настоящее искусство. Меня поразили люди, которые нам встречались — Фабио, наш управляющий хозяйством, виноделы и фермеры. Все сицилийцы были очень открытыми, дружелюбными и приветливыми.
Пробыв несколько дней на Сицилии, мы полетели в Тоскану. Отец отбирал новые вина для своего портфолио, и мы разъезжали по винным хозяйствам, где нас встречали, как лучших друзей, проводили дегустации, показывали виноградники, рассказывали о своих производствах. Меня это очень увлекло и мне показалось, папе мой интерес был приятен. И мне было приятно, что ему приятно. Я была благодарна, что он не бросил меня в Москве, а повёз с собой.
Мы провели несколько дней во Флоренции. Этот город меня просто потряс — соборы и храмы, башни, Уффици, Старый Мост, Давид, узкие улочки, огни, ароматы, тончайшая работа, удивительное мастерство и древняя история — всё было новым для меня, имело яркий вкус и я чувствовала во всём этом настоящую страсть. Я влюбилась во Флоренцию, она покорила и околдовала меня, и я думала, вот город, где я действительно хотела бы жить.
Как-то за ужином папа спросил:
— Слушай, Лиза, а ты хотела бы пожить во Флоренции подольше?
— Конечно, хотела бы, но что значит подольше?
— Я хочу предложить тебе поучиться здесь в университете.
У меня должно быть отвисла челюсть, потому что папа улыбнулся.
— Скоро начнутся занятия, и ты могла бы годик поучить язык, а потом выбрать какой-нибудь факультет. Что скажешь? Здесь готовят отличных энологов. Тоскана — лучшее место, чтобы начать разбираться в вине. Декан — мой приятель, а ещё я дружу с парой профессоров и, ты не поверишь, я сам здесь читал лекции один семестр.
Конечно, я согласилась. Папа снял мне маленькую квартирку, присылал деньги, иногда приезжал сам. На каникулы я уезжала в Москву или куда-нибудь ехала вместе с папой или со школьной подругой, которая училась в Карловом университете в Праге.
По началу было нелегко, ведь я оказалась пусть в прекрасном, но чужом городе совсем одна, не считая однокурсников. Я все силы отдавала учёбе — было трудно, но интересно, и я втянулась. Первый год пролетел быстро, я выучила язык и поступила в университет.
Энолог — это настоящий маг и волшебник. Нужно быть агрономом, виноградарем, химиком, биологом, технологом, дегустатором, парфюмером, пиарщиком. Мало того, что нужно очень хорошо разбираться во всех этих областях, надо уметь видеть картину целиком, научиться складывать из тысяч элементов восхитительную мозаику. Мне это казалось настоящим чудом. Да и сейчас кажется. У меня появилось много друзей… Ну как друзей, скорее хороших приятелей — увлечённые однокурсники, потрясающие преподаватели. Технологию преподавал один из лучших энологов Италии Пьерджорджио Аурелли. Правда, это длилось только один семестр — он был пр