Сенька рассказал о случае во время атаки корниловского полка.
— Жилейцев разыскивал середь мертвяков. Нет-нет да и пригляжусь, — продолжал Сенька, — ведь двенадцать человек батя за собой увел, с кого-кого, а с него в станице спросят…
— Нашел жилейцев? — бездумно спросил Шаховцов.
В глазах мальчишки появились радостные огоньки.
— Нет. Ни одного середь мертвяков… Да разве я всех оглядел, их по всему селу накидано… Ну, что было, то прошло. Пойду, дедушка, во двор, погляжу, какие там у вас кони, у ставропольцев. Может, я пеший швидче доберусь.
ГЛАВА XVII
Кружным путем Мостового привезли в Жилейскую. Извещенный телеграфно, на полустанок прибыл Батурин. Он мимоходом пожал руку Василию Ильичу и, приблизившись к раненому, оправил овчинную шубу, что прикрывала Егора. Мельком оглядел Доньку, укладывавшую в мешок кое-какие вещи.
— Сам не можешь, Егор? — спросил он.
Мостовой скривился от боли.
— Пожалуй, не смогу.
— Снесем, — сказал Павло и взялся за носилки. — Сенька, прикажи кучеру прямо к поезду подавать.
— Вроде нельзя, дядя Павло.
— Для такого дела можно.
Тачанка въехала на перрон. Жеребцы испуганно толкались на непривычном асфальте. В поезде, составленном из товарных и пассажирских вагонов, ехал вооруженный отряд со знаменами и пулеметами. Из теплушек высыпали бойцы. Батурин оглядел их, указал на Мостового.
— Корнилов пометил, — процедил он, сдвигая челюсти.
Отряд двигался против Корнилова. Все стояли молчаливо, выжидательно.
— Мы его позже пометим, — сказал красногвардеец в солдатской шинели.
— Скипетр добывать идет, — добавил Батурин и выругался. — Трогай…
Жеребцы натянули постромки, цокнули копытами. Поезд проходил мимо, и из вагонов глядели сотни сосредоточенных лиц.
Возле полустанка ожидал Меркул на второй подводе. Поверх сена была накинута добротная полость, расписанная коричневыми цветами. На линейку сели Шаховцов и Донька. Тачанка пошла вперед.
— Не растрясут? — недовольно буркнул Меркул,— Говорил Павлу, дай я на козлы сяду, не послухал.
— Там же фельдшер, — сказал Шаховцов, — Пичугин. Он знает.
— Знает, как живот йодом мазать да клизму ставить, а с пораненными людьми — без привычки. — Подтолкнул Шаховцова: — Чья? Егорова, что ли? Не у Корнилова отбил?
— Каверина Евдокия, из Новопокровской.
— Из Покровки? — Меркул приподнял брови. — Чего же ее шут в Жилейскую занес?
— Помогала, ухаживала. Без нее, пожалуй, не справились бы.
— За милосердную сестру, выходит. Что ж, баба хорошая.
Заметив, что Донька прислушивается к их шепотку, покричал на коней и лихо выскочил из балки на бугор. Над полями носились грачи, черные, одинаковые. Изредка они опускались стаей и долбили землю крепкими клювами. Меркул намотал вожжи на баранчик, пустил коней шагом и вынул кисет.
— Вдовка? — шепнул он, наклоняясь к Шаховцову.
— Замужняя.
— Замужняя, — удивился Меркул, застывая с кисетом в руке и с бумажкой, приклеенной на нижнюю губу, — как же ее муж пустил?
— Пустил вот.
— Новое дело, — вздохнул Меркул, сворачивая папироску, — какой-ся, видать, святой у нее муж. В чужие края, с чужими людьми пустил.
Донька полуобернулась, задев спиной Шаховцова. Тот подвинулся. Она оглядела Меркула, поправила платок.
— Скоро-то станица?
— Да вон уже церковь видна, — поспешно ответил дед, искоса наблюдая ее смешливые серые глаза и здо-ровые, похолодевшие щеки.
— То разве Жилейская?
— Жилейская.
— Я когда-сь была. Мне скидывалось, что она на бугре стоит.
— То ежели снизу глядеть, с Кубани. Бугор дай боже.
— Ну, должно быть, я на нее снизу глядела.
Донька отвернулась. Меркул подтолкнул Шаховцова.
— От такой любую рану затянет.
Они въезжали в станицу. Батурин помахал им рукой с тачанки, требуя, чтобы они побыстрей подъехали к нему. Линейка запрыгала на мерзловатых кочках. Сблизились.
— До нас поедем, — сказал Павло, а то в Егоровой хате давно пе топлено, как бы еще какую-нибудь хворобу не подцепил.
Шаховцов сидел сгорбившись. Ему казалось, он перенес какую-то мучительную болезнь, от которой никак не мог оправиться. Он односложно отвечал на вопросы Мер-кула, раза два перекинулся словом с Донькой и потом снова погружался в свои мысли. В воздухе носились бодрящие запахи, звонко кричали галки, задорней и деятельней стали воробьи. Перекликались молодые петухи, чувствуя весну и тепло. Ехали мимо закопченной кузни, возле которой беспорядочно навалены были повозки, колеса, плуги, садилки. В кузне отблескивал горн, слышалось посапыванье меха, по наковальне отчетливо били молотки. Пахло известным с детства дымком курного угля и охлаждаемого железа. У Шаховцовых при молотилке был переносной гори.
Люди у кузницы, проводив их глазами, снова принялись за свои дела. Помогали натягивать шину, придерживая колесо железными крючьями, подводили под мажару окованный передок. В станок — четыре столба с перекладинами — с криком начали заводить для ковки строптивую серую лошадь.
— Я, пожалуй, здесь слезу, — сказал Шаховцов, — тут до дома ближе.
— Может, подвезти?
— Пройдусь пешком, тут же недалеко.
— Ну, как хотите. — Меркул тронул лошадей.
Отъехав, покричал:
— Отцу поклон передавай, матери тоже!
Донька обернулась, улыбка мелькнула на ее лице. Заметив, что Шаховцов смотрит вслед, Донька отвернулась.
«Они ничего не знают, — мучительно подумал Шаховцов, направляясь домой. — Признаться? Признаться хоть Барташу. Тот поймет его, может, — один из всех поймет, — но он далеко, и потом… Поведать позор падения, рассказать о своей подлости. Ведь сообщи даже Барташу, не один же он будет знать. Лучше пусть никто, — решил Шаховцов, — никто из… своих. Согласие на предательство еще не означает предательство. А может, тех уничтожат… уничтожат…»
Его встречали обрадованные родители, Петя, Ивга. Василий Ильич долго целовал их родные, близкие лица. Потом он разделся, умылся, с наслаждением переменил белье и переоделся в непривычный штатский костюм.
— Разве уже можно? — спросил его отец, разглядывая сына из-под очков.
— Еще нельзя, папа, но хочется.
— Может, уже не пойдешь? — осторожно спросил отец, присаживаясь к столу.
Марья Петровна задержала руки возле горячего чугунка с картошкой, который она только что поставила на стол. В лице ее Василий Ильич видел радость ожидания.
— Нельзя, — коротко ответил он и опустил глаза к тарелке.
— Ну, раз нельзя, значит нельзя, — сказал отец, наливая рюмки из четверти, доверху набитой разбухшими вишнями.
— Я так и знал, — громко сказал сестре Петя, — Вася не из таких. Раз пошел драться, значит — до конца.
— Мы думали, — подсаживаясь, сказала мать, — чем воевать, не лучше ли снова учителем. Уже и с директором высше-начального договорились.
— Мать, — укоризненно остановил ее Илья Иванович.
Марья Петровна покачала головой.
— Вроде когда царь на службу брал, другое дело было. Хочешь не хочешь, а иди. А сейчас ведь никто не неволит. По доброй воле дерутся.
Она приложила фартук к глазам, потом поставила локти на стол и застыла, глядя куда-то в одну точку. Василий Ильич взял ее за плечи.
— Мама, не надо. Все будет хорошо.
— Ну, давайте выпьем по этому случаю, — нарочито веселым голосом произнес Илья Иванович, надувая свои пухлые розоватые щеки, — мать, полно тебе… Никого не хороним. Бог не выдаст — свинья не съест.
Прослышав о приезде сына к Шаховцовым, к ним пришли Мартын Велигура и старик Литвиненко. Они принесли с собой водки, сразу же выставили ее на стол и принялись издалека расспрашивать о Корнилове и его действиях. Василий Ильич подробно говорил о бое под Средним Егорлыком, тяжелом ранении Мостового, о потерях красных. Гости переглядывались между собой, выспрашивали, вставляли колкие замечания. В конце концов Василий Ильич потушил душевную тяготу, и эти люди, враждебные Мостовому, показались ему близкими, приятными.
— Выходит, супротив Корнилова не дюже приходится фасонить, — заметил Велигура. — Это тут, что ни день, новый отряд шумит.
— Отряды бывают? — спросил удивленный Василий Ильич.
— Чего доброго, а их хватит. Все ленты из потребиловки поразобрали. Всю зиму будто свадьбы. — Велигура оживился. — Позавчера какой-ся командир ихний в лавку прикатил, а с ним еще с десяток гавриков. После узнал: раньше тот командир был на лесной бирже приказчиком. Здоровый чертило, еле в двери влез, голос вроде колокольного звона, аж в ушах больно. Растолкал народ, к стойке. Подавай товар на сапоги. Видите ли, он нигде по своей ноге готовых сапог найти не может. Сто офицеров вроде он побил, и все ноги китайские. Подал я ему гамбургских передов пар шесть на выбор да шагреневых голенищ. Он покрутил их, покрутил, посопел, да как хлобыстнет меня голенищей по морде. «Ты чего ж это на смех меня перед бойцами поднимаешь! Покупателя не видишь. Дите к тебе пришло? Давай не обмерки, а чтоб на мою ногу годилось. Без обуви хожу». Наклонился я поглядеть, и верно, несчастный человек, ножища длиныие нашей вывески, а до колен и полсажени верных. А ему голенища с козырьками хочется, наполеоновские. Принес ему со склада юхтовые вытяжки, что для болотных сапогов идут, а они ему на четверть короче. Прикинул он вытяжки и еще пуще заревел. Потом весь товар со стойки зацепил и был таков. Что ж, за ним не угонишься…
Литвиненко подозрительно глянул на Велигуру.
— Что-то ты, Мартын Леонтьевич, раньше не так рассказывал. Вроде ты рассказывал, что тот лесной приказчик только одни гамбургские переда прихватил да поднаряда на две пары. Ты уж брехал бы в лад, в одно.
— Как брехал? — взъершился Велигура.
— Да я ничего, — тихо сказал Литвиненко, собирая крошки в ладонь, — только дойдет твой разнобой до peвизионной комиссии, ну и не придется за счет того алаха-ря проехаться. За тобой все зачислят.
— Как за мной? — Велигура поднялся. — Всякая шантрапа будет грабежом заниматься, а я ответ держи. Позавчера кожевенный товар, вчера кумачовую штуку на флаги да десять аршинов миткалю на буквы по бату-ринской записке отпустил. Потом два автомобиля прислал: керосином их накачай. Влезло в их не менее полбочки. И все без копейки. Одни записки на барбарисовой бумажке. Коммуния, мол. Деньгам конец. На конфетные бумажки переходим. По-моему, так надо закрыть потребиловку, а паи по рукам.