Но вдруг все мгновенно смолкло.
— Егор! — недоумевающе ' воскликнул Батурин, не веря своим глазам.
К рампе, поддерживаемый Допькой и Барташом, вышел бледный Мостовой.
— Я казак Егор Мостовой. Казак Егор Мостовой, — внятно повторил он, — меня в такое положение произвел Корнилов, иод ставропольским селом Лежанкою. Раненого заполонил и к стенке приставил. Брагину, есаулу, препоручил меня потратить. Там Брагин сейчас! У Корнилова! С одной станицы мы были с ним, с Жилейской, и балаболка у него висела не хуже, чем у того левши-социалиста… Умел ею звонить здорово… И вот как произвел меня… Мало того, пятьсот душ, оиромя меня, уложили. Не верьте им, ребята, не верьте: обжулят… Корнилова не пущайте, злой до нашего брата, а тех левшей в шею гоните. Съезда этого долго мы ждали… Всю жизнь ждали. Как же его прикрыть, а? Нужно повестку ширше раздвинуть. Еще один вопрос добавить: Корнилову шею свернуть. Бить его надо. Бить кадетов! Возьмут город — столбов много для виселиц. — Мостовой шагнул вперед, выгнулся. — Так, что ли?
Барташ хотел что-то сказать, но на стул вскочил молодой казак — делегат Ейского отдела.
— Деваться некуда! — крикнул он. — Кому охота на фонаре горобцов считать, оставайся, поджидай корниловский галстук, а я — в окопы. Трус в карты не играет.
Он спрыгнул и, расталкивая людей, заторопился к выходу. За ним сразу, словно по предварительному сговору, опрокидывая стулья и гомоня, ринулись остальные. Барташ, сбежав с трибуны, догнал Батурина.
— Того горластого, из Ейского отдела, небось заранее подзудили, — сказал Батурин, — у вас завсегда ладно, раз, два, и в дамки.
А что, завидно?! Сам небось хотел выступить за Мостовым, да не поспел? Не вышло земляка поддержать?
Барташ засмеялся, в уголках глаз выскочили маленькие слезинки. Он вытер их, оставив на запыленных щеках грязные полосы. Павло, глядя на Ефима, посмеялся, обнажая ровные белые зубы.
— На слезу ты слаб, Ефим Саввич, а? Насчет выпрыгнуть, вроде того ейчанина, верно. Пятьсот человек уложили кадеты в какой-то Лежанке, а? Как же их в большой город пускать? — Павло смолк, приподнял брови, наклонился — А может, надо бы допустить Корнилова? Кубанью управить — дело без привычки трудное. Да еще с его характером… Народ бы его враз раскусил, червивого, а? Как ты на это?
Барташ что-то оказал ему.
— Громче, — попросил Павло, — ишь гуд какой, видать, снова до меня тарнопольская глухота возвернулась.
— Народ тронулся, народ! — выкрикнул Барташ и приветственно замахал шапкой: — Чего меня опрашиваешь? Сам смотри!
По Красной улице, сквозь расступившуюся толпу, шли запыленные дружинники Закубанья. Недавно они дрались с армией мятежных офицеров, самочинно вторгшихся в их станицы. На знамени пришиты миткалевые буквы: «Первый Рязанский революционный отряд!».
За рязанцами шагали черные и обветренные жители горных станиц, обитающие за перевалами Волчьих ворот, в лесистой Майкопщине. Грачиное племя горбоносых и ловких людей, вооруженных винтовками, нарезными и гладкоствольными ружьями.
— Охотники, зверобои, — шептал Барташ.
— Мефодий! Друшляк! — заорал Батурин.
— Кого узнал?
— Мефодий — кум карагодинский, — недоумевал Батурин, — iboh тот, взводом командирит… И не оглянулся. Вот тебе и «Цедилок», чертов кум. Верно, говорил когда-сь, что сами себе каштаны остудят. Глянь, глянь на них-то! Эти покажут, кому очко-молочко, а кому перебор-водичку. Когда-сь еще в Жилейской слезу роняли.
— Почему слезу?
— Землей вроде их при царе обижали.
— Выходит, царский генерал несподручный?
— Несподрушный, — согласился Павло. — Был тот Мефодий тюха-матюха, а теперь, гляди, строевик. А вон второй дружок карагодинский, Магометка-азият, а? Что они, аль все с гор тронули?
— Привет «Кубанолю», — закричал чей-то девический голос, — да здравствует «Кубаноль»!
В ответ поднялось «ура». В колонне вскинули шапки и картузы на острия штыков.
Оркестр играл Марсельезу. Латунные изгибы труб блестели под солнцем. Рабочие завода «Кубаноль», такие же черные, как и горцы — друзья Мефодия Друш-ляка, шагали, обвешанные грубитовыми бомбами собственного производства. За ними двигались два грузовика, обшитые котельным железом и украшенные остренькими клубными флажками. У пулеметов, высоко приподнятых на самодельных турелях, свисали патронные ленты.
Из толпы вертко протиснулась розовощекая женщина с ребенком на руках, наряженным в синенькую матроску. Женщина бегом догнала колонну.
— Кирюшка, — позвала она, запыхавшись, — Кирюшка!
Высокий рабочий, услышав ее, обернулся, махнул рукой — уходи, мол, чего ты.
— Идете как дохлые, — закричала женщина. — Скорее!
Гул покрывал ее слова. Она остановилась у столба, страдальчески гордо улыбнулась Батурину:
— Если пропустит, домой не пущу!
Из окон на броневики летели щуплые пучки комнатной герани и кубанских «облучков» — подснежников.
Павло сжал челюсти. К сердцу подлилось что-то горячее, благодарное.
— Так весело воевать.
За кубанольцами шагала колонна рабочей молодежи Саломаса, фабрики Фотиади, Красной Дубинки, вперемежку с учащимися ремесленной школы и техникума.
— Да здравствует Республика!
— Ура! — прокатилось в колонне, и ребята почти одновременно подняли шапки, очевидно подражая ку-банольцам. Потом они запели, и Павло невольно взял шаг, несмотря на толкотню и помехи.
Кто свою свободу любит И кто смел душой,
Тот с мечом в руках идет На кровавый бой.
Юношеские голоса подхватили припев:
На бой, на бой… На бой, на бой.
На бой, кровавый бой…
Они шли молодо, задорно, ступая по булыжнику, развороченному взрывами фугасных гранат.
Навстречу везли раненых, искромсанных металлом людей.
Они хрипло просили:
— Добейте Корнилова!
— Не пропускайте кадетов!
Юноши пели:
На бой! На бой!
На бой, кровавый бой!
Послышался частый знакомый цокот. Люди прижались к тротуарам. Протяжная команда: ш-а-г-о-м! — долетела до ушей Павла.
Звеньями ехали казаки, предводительствуемые худощавым молодым всадником в серой походной черкеске. Щегольский башлык алел за спиной. Всадник глубоко надвинул белую мелкорунную папаху и плотно сжал узкие, волевые губы. Казалось, что он никого не замечал, находясь в плену своих дум. По подвижному лицу его иногда проскальзывала еле заметная хитроватая улыбка. Павло сразу же оценил выправку казаков, отличный конский состав отряда, превосходное азиатское оружие, что украшало и командира и его подчиненных, с достоинством проезжавших мимо восхищенной толпы.
— Кто? — схватив Барташа за руку, спросил Павло, чувствуя, как в душе его поднимается душная зависть.
— Кочубей. Казак Иван Кочубей.
— Откуда он?
— Из-под Пашковской. Только что дрался с Эрдели. Перекидывается к Черноморке, там нажимает донской генерал Богаевский.
…У каждого дворика возле ворот стояли столы или ящики, накрытые чистыми скатертями. Холодную воду, молоко, хлеб предлагали с трогательной заботой. Женщина подбежала к Батурину, сунула ему пирожок и два кусочка сахару.
— Не пропускайте кадетов, — попросила она, — ну их…
— Бельишко сменить забегайте. Постираем, — вдогонку бросила вторая.
— Не придется, — сказал Барташ, — мы долго воевать не будем, быстро справимся.
— Чего ж на позициях делать с голыми руками? — спросил его Батурин, шагавший с ним рядом.
— Там орудие достанем, — просто ответил Барташ.
Не смущаясь повизгиванием пуль, к фронту торопились молодайки и дети. Укрываясь за домами, мальчишки с гиканьем подвозили на тачках кирпичи и дрова-метровку.
— Там нужно, — взросло говорили они.
Артиллерийские казармы были обнесены удобным земляным валом, поспешно укрепленным проволокой. Теперь вал продолжили и усилили боевыми разветвлениями окопов и мелкими ходами сообщения.
Казармы, вместе с отрядом, наполовину сформированным из матросов, обороняла богатунская рота Хому-това. Не предупрежденный Барташом, Павло удивился внезапному появлению рябоватого Хомутова.
— Ему бы стрелючку, Ванюшка, — сказал Барташ.
— Делегатов принимаем, — хитро улыбнулся Хомутов, — угощаем.
— Ишь как занавозили, — сказал Павло, приняв винтовку. Он вынул затвор и посмотрел на свет. — Три наряда вне очереди.
Впереди, саженях в двенадцати от негустых проволочных заграждений, валялись две жирные свиньи и офицер в новеньких синих брюках. Два богатунца, дожидаясь сумерек, тихонько спорили, заранее деля добычу — кому брюки, кому сало. Хомутов подмигнул Батурину.
— Вчера тоже делили. Высунулись, чуть им ермолки не оторвало. Думками богатеют. Опять пошли. О-г-о-н-ь!
Вот на виду заработали пулеметы, кусками заглатывая ленты. Павло обрадованно подметил, что стрельба ведется бережливо, не торопясь. Пулеметы нацелены верно, чтобы обстреливать противника и фронтальным и косоприцельным огнем.
По полю умело бежала редкая офицерская цепь. Батурин с каким-то новым чувством погрузил в магазин-ник обойму, поерзал животом, — удобнее устраиваясь, прицелился. Пеовая гильза, резво выпрыгнувшая возле него, с вдавленным пистоном, привела Павла в нормальное солдатское состояние.
— Под Катеринодаром бои, — бормотнул он, — кто бы мог раньше помыслить.
У винтовки была свалена мушка. Батурин, осваиваясь с незнакомой винтовкой, пристрелялся по толстому офицеру, искусно виляющему на бегу. Офицер упал и больше не поднялся…
Хомутов обернулся:
— Здорово кладешь. Так Корнилов без войска останется.
— По привычке, — сказал Павло, — только вот офицеров в первый раз.
Возле него неожиданно очутился Сенька, пробегавший по окопу.
— Дядька Павло, — обрадовался он, сжимая ему локоть, — вот здорово.
Перестрелка притихла. Сенька умостился рядом, деловито разъясняя Павлу, куда должна прийтись мушка, как поднять рамку прицела, куда целить, чтобы не промахнуться. Павло подмаргивал Хомутову. Истощив запас стрелковых познаний, мальчишка притих. Потом вновь оживился: