– Что дальше? – деловито спросил Гринев, оглядывая офицеров. – Ведь не просто так пожаловали.
– Согласно приказу, твоя бригада должна атаковать Игожево, – ответил за всех майор Решетняк. – После этого можешь выходить за линию фронта.
– Легко сказать, – пробурчал комбриг, – у меня люди еле на ногах стоят.
– Это война, Гриша, – Латыпов сочувственно похлопал Гринева по плечу, – всем сейчас нелегко.
– Игожево берем сегодня ночью, 24 марта, – повторил Решетняк, вытаскивая карту. Разложив, принялся объяснять маршруты подхода к деревне и план нападения.
– Не торопитесь. – Новый начальник штаба майор Брушко делал пометки, положив свой лист карты на планшет.
Согласно плану, третий батальон должен был ударить по деревне с севера. Его девятой роте предписывалось перекрыть дорогу из Демянска, чтобы не допустить подхода немецких подкреплений. Остальные подразделения бригады будут атаковать с востока и запада. Командовать операцией назначили капитана Пустовгара, которому также озвучили сигнал к началу: две красные ракеты.
– Соседи поддержат? – Брушко вопросительно взглянул на Решетняка.
– Косвенно. Тарасов готовит атаку на гарнизоны в соседних деревнях Старое Тарасово и Меглино. А пока ему приказано не пускать в Игожево подкрепление и обозы, идущие туда с юга.
– Отправь бойцов для разведки, – прощаясь, Латыпов пожал комбригу руку, – а как стемнеет, пусть протопчут лыжню к деревне.
Ночью, выйдя на исходные позиции, десантники замерли в ожидании приказа комбата. Тот заметно нервничал, то и дело поглядывая на часы. Близилась полночь, а ночная тьма всё еще не была потревожена взлетевшими ракетами.
– Да что у них там такое? – раздраженно буркнул Пустовгар, обращаясь к своему начальнику штаба капитану Морозову, в очередной раз посветив фонариком на циферблат.
– Уснули? – развел руками тот.
Не дождавшись установленного сигнала, Федор Ермолаевич решил действовать. По его команде плотной группой бойцы, пригнувшись, пошли на штурм деревни. Растекшись по деревенским улицам, десантники, сбросив лыжи, рвались к избам, в которых закрепились враги. Немцы, в свою очередь, отчаянно сопротивлялись, не желая сдаваться. И снова огонь, крики, взрывы заполонили всё вокруг на радость старухе-смерти. Продвигаясь по узким деревенским улицам, бойцы Пустовгара старались прижиматься к стенам строений, чтобы не попасть под вражеские пули. Саперам удалось поджечь термитными гранатами несколько изб, и они, полыхая сухими бревнами, ярко освещали место сражения.
– Дави их, гадов! Вперед и только вперед! – матерился Пустовгар, перебегая от одного подразделения к другому.
Постепенно его бойцы, втянувшись в деревню, блокировали почти все дома, из которых велся огонь, заставляя гитлеровцев отступать в западную часть деревни. И в это время произошло то, чего никто не ожидал.
Стремительным броском, разбросав девятую роту по обе стороны дороги, со стороны Демянска к немцам подоспело подкрепление. Выскочившие из автомашин гитлеровцы тут же перекрыли восточную часть Игожево. Батальон десантников оказался между молотом и наковальней.
Иван, тяжело дыша от жаркого боя, вытер пот со лба и осмотрелся. В зареве пожарищ он увидел страшную картину. Всюду – около домов, на улицах, во дворах – лежали убитые. Стон раненых заглушался разрывами гранат и сухим треском автоматных очередей.
Видя бесполезность дальнейших действий, Пустовгар приказал пустить белую ракету – сигнал к отступлению. Однако выход на восток был плотно заблокирован, и десантники, не в силах пробиться через немецкие порядки, продолжали умирать, сражаясь до последнего.
Переваливаясь через забор, Иван ощутил, как что-то сильно ударило по ногам. Упав на снег, он сгоряча попытался подняться, но снова рухнул, зарычав от боли.
«Ранен!» – страшная мысль пронеслась в голове. Снизу, чуть выше голени, появилось ощущение тепла, это кровь, выливаясь из раны, грела кожу.
Не обращая внимания на тянущиеся сзади красные полосы, Иван в горячке принялся ползти в сторону маячившего впереди леса. Вокруг продолжался бой, бойцы метались в попытке вырваться, падали, хрипели в красно-черном снегу…
Добравшись до деревьев, обессиленный от усталости и боли, Иван, отдышавшись, разорвал зубами упаковку бинта и, постанывая, принялся стаскивать валенки. Кровь, замерзая на ногах, больше не грела. Наоборот, словно иголкой, колола кожу. И лишь из небольших рваных пулевых отверстий всё еще пробивалась наружу, пульсируя.
Перемотав раны, Иван откинулся на спину, глядя в черное небо. Бой затихал, скатившись до редких выстрелов. Это победители добивали раненых побежденных. Жалость на войне – редкое явление, сродни чуду. Любое проявление человечности скорее рассматривалось как слабость и малодушие, особенно в период жестоких сражений.
«Неужели всё, отбегался», – думал Иван, чувствуя, как начинает замерзать. Эта мысль, словно назойливый комар, крутилась в голове, заглушая волю к сопротивлению, стараясь внедриться в мозг и завладеть им, отдав тело на погибель. Насмотревшись за свою войну разного, Иван прекрасно осознавал, что шансы выбраться живым из этой передряги практически равны нулю. Раненому всегда приходится хуже всех. Это мертвому легко, особенно если не мучался. Раз – и ты уже в аду или раю, как на небесах решат. А вот тем, кто еще цепляется за жизнь, куда труднее, особенно когда осознаешь свою полную беспомощность, которую с тобой должны делить живые, и для них ты уже не столько друг, сколько обуза.
Отгоняя мысли о смерти, Иван попытался подняться, цепляясь за ствол дерева. Сдерживая стоны, постоял, не решаясь сделать первый шаг. И когда всё-таки смог преодолеть себя, снова повалился на снег, скрипя зубами от боли. Ноги отказывались слушаться, не желая подчиняться хозяину. От нагрузки опять закровили раны, проступив пятнами на белых бинтах.
Вытерев накатившиеся слезы, Иван перевернулся на спину, глядя вверх. «Всё, конец».
К утру его, полузамерзшего, отыскал Илья, вернув из забытья.
– Ваня, – тряс друг его за плечи, – открой глаза, нельзя спать. Ты меня слышишь?
С трудом разлепив глаза, Иван легонько кивнул.
– Погоди, сейчас вытащу. – Илья срезал две еловые лапы, положил на них раненого товарища и потащил глубже в лес. Там, остановившись передохнуть, рассказал, как чудом вырвался из ловушки, пробившись на западную окраину Игожево, как застрелил появившегося прямо перед глазами немецкого офицера, так не вовремя выскочившего из избы, как обходил деревню, пробираясь к месту сбора, и услышал легкий стон.
– Долго жить будешь, чертяка! – улыбнулся он Ивану. – Доберемся до лагеря, там тебя Мухамедыч подлатает. А потом улетишь самолетом в госпиталь.
Поднявшись, Илья впрягся в импровизированные носилки и побрел дальше, волоча свою ношу.
Липкий снег противно скрипел, цепляясь за елочные иголки, задерживая движение, словно кто-то страшный тянул к обессиленному человеку свои костлявые руки, не желая расставаться с ним, стремясь забрать полученный шанс на жизнь.
– Товарищ подполковник, – Пустовгар, чернее ночи, висел над Гриневым, – почему остальные подразделения не ударили?
– Заблудились, – нахмурил брови комбриг, – понаберут идиотов в армию, ни компасом, ни картой пользоваться не умеют.
– Батальона больше нет. – Федор Ермолаевич, казалось, не слышал ответа. – У меня сегодня почти три сотни человек полегло. И это за один бой!
– Хватит распускать нюни! – поднялся Гринев. – Такова наша доля. Выдели людей для поиска раненых и заблудившихся. Собираемся в новом лагере на болоте Гладком. Туда выбросили продукты и боеприпасы. Всех, кого найдете, направляй туда. Это близко, всего три километра западнее Игожево.
Часто останавливаясь, чтобы передохнуть, к вечеру Илья смог дотащить Ивана до лагеря, пристроив среди таких же бедолаг, между которыми сновал врач батальона – невысокий скуластый татарин Мухамедов Фагим, сам получивший ранение в ночном бою.
Осмотрев нового поступившего и обработав простреленные ноги, Фагим кивнул Илье:
– Найди другу место в шалаше да наруби побольше лапника, чтобы не замерз. Напои чаем и сам попей, а то дыхание хриплое. Не хватало, чтобы разболелся.
– Как он? – Илья посмотрел на бледное лицо Ивана.
– Отвоевался. Кость на правой ноге раздроблена. Левая нога получше, но тоже не шибко хороша. Нужно делать операцию. А это только в госпитале, здесь нет возможности. Лишь бы сепсис не начался до эвакуации.
Не найдя места в переполненных шалашах, Илья пристроил раненого друга возле разлапистой ели, укрыв найденными поблизости плащ-палатками и ватниками, снятыми с умерших.
Накануне днем группа немецких автоматчиков пыталась прорваться в лагерь, их отогнали, но стало ясно, что такие попытки будут повторяться и дальше. Поэтому пришлось усилить оборону, выделив легкораненых и больных, которые могли держать оружие.
Соединившись в районе болота с бригадой Тарасова, Гринев получил новую задачу: атаковать деревню Меглино, содействуя атаке соседей на гарнизон Старое Тарасово. По плану десантники Гринева должны были выступить к вечеру 26 марта, но потепление, вызвавшее обильный снегопад, сильно задержало их. Мокрый снег, липнущий к лыжам, замедлял движение и без того обессиленных людей. Кроме этого, дорогу, идущую параллельно болоту, контролировали немецкие патрули с танками, и чтобы их обойти, понадобилось много времени.
Перед уходом Илья забежал к товарищу.
– Ванька, держись, дружище, скорее выздоравливай. Войко сказал, что со дня на день всех раненых эвакуируют, ждут хорошую погоду.
– Всё будет хорошо, – слабо улыбнулся Иван.
Лежать без движения было очень холодно. И хотя санинструкторы регулярно давали пить горячий отвар, его тепла хватало ненадолго. Иван понимал, что появившийся у него шанс очень призрачный, как белая занавеска родительского дома, пугавшая его в далеком детстве. Самолетов почти не было и раньше, не появятся и сейчас. К тому же раненых и обмороженных было очень много. А легкие У-2 могли захватить только пару человек, и то в специальных коробах, привязанных к крыльям.