– Это как? – заинтересовалась Саша.
– Ну… не знаю, как объяснить, у нас такого нет. Между деревьями, высоко, метрах в двадцати от земли, канаты протянуты. И нужно перебраться, от одного к другому. Способы разные. Где-то просто по канату идешь, где-то за ролик держишься, катишься, как с горки. Или по лестнице веревочной, она качается, страшно, жуть! Или на скейте. Или в кресло садишься – и ухаешь, с огромной высоты вниз. Со страховкой, конечно, но все равно страшно.
– Ой, здорово! Я хочу!
– Я тоже хотел в России что-то такое найти. Но нету. Нигде. У нас лучше ларек поставят. Или водный мотоцикл купят, будут отдыхающих на банане катать.
– Слушай… – Саша отбросила газету, всю в кровавых, после охоты за комарами, разводах, – а если мы под Красной Поляной возьмем в аренду землю? Пока недорого? И построим там такой веревочный городок?!
Зиновий умолк. Задумался. Лицо скептическое.
– Сейчас издеваться будешь? – вздохнула Саша.
– Да нет, – он взглянул удивленно, – идея классная. И затраты небольшие. Пробуй! А мне тоже кое-что в голову пришло.
– Криминальное, конечно?
– Ты удивишься: тоже честное! Твое тлетворное влияние, черт возьми. То есть нет, нет. Конечно, слава богу!
Три года спустяКрасная Поляна
Горы – место колдовское. Даже для неизлечимо больных.
Саша чувствовала себя прекрасно. Много работала в своем веревочном городке. По утрам бегала. На закате занималась йогой. Летом плавала в море. Зимой каталась на горных лыжах.
Ей казалось, болезнь отступила.
И когда CD4+ лимфоциты абсолютно неожиданно слетели – с тысячи до почти критических двухсот, для Саши это стало шоком.
Врач попыталась утешить:
– Не бывает, девочка, всегда хорошо. Ничего, не волнуйся. Попьем таблеточки, и все наладится.
…Александра однажды принимала антиретровирусную терапию, и тогда вообще ее не замечала. Проглотила лекарства, как положено, строго по расписанию, и побежала дальше.
Но сейчас лечение проходило тяжко. Постоянно болела голова, во рту сухо, в желудке муторно. И слабость дикая, постоянно хотелось прилечь, перед глазами все качалось, плыло. Но если засыпала – через полчаса вскакивала в поту, с колотящимся сердцем.
Плюс инфекции-оппортунисты настигли – они, предупредила врач, всегда цепляются, когда иммунитет снижен. Герпес почти ерунда, а вот пневмония с огромной температурой Сашу измотала окончательно.
Зиновий сначала пытался заниматься ее делом, каждый день мотался в веревочный городок. Но Александре становилось все хуже, и он в срочном порядке нанял управляющего. Собственный бизнес – прогулки на внедорожниках в горы, к пещерам и водопадам – тоже забросил. Постоянно был вместе с любимой. Впихивал в нее фрукты, лекарства. Обтирал, умывал, менял постельное белье.
Саша сначала хорохорилась, стеснялась, ворчала: «Я сама!» Но с каждым днем слабела все больше и скоро перестала возражать, когда он приподнимал ее, усаживал в горы подушек, кормил с ложечки.
Единственное, что она еще делала, – улыбалась. Но все чаще в глубине ее глаз он видел отчаяние. Страх. И еще вину.
Однажды не удержался. Спросил:
– Сашка, признавайся. Что тебя гложет?
Был уверен – расплачется и расскажет о том, что он и без ее признаний давно знал.
И девушка, несчастная, исхудавшая, действительно разревелась.
Прижалась к его груди, всхлипывала:
– Я не могу больше, Зин… я умру, а ты так и не узнаешь…
– Так, милая, – уверенно произнес он. – Во-первых, умрешь ты лет через шестьдесят. А во‑вторых, рассказывай. Мы с тобой вместе столько пережили. Какие могут быть секреты?
– Нет, – замотала она головой, – ты меня просто убьешь.
А потом вдруг сердито добавила:
– Но ты сам виноват! Зачем тогда меня бросил?!
Зиновий озадаченно посмотрел на нее. А Саша начала рассказывать.
В конце июля 2001 года, когда она прожила во владимирском монастыре целый месяц, ее отпустили в Москву: признаваться родителям, где находится, и просить их благословения.
Однако домой Саша не пошла. Остановилась в дешевой гостинице, а на следующий день отправилась в Центр борьбы со СПИДом.
Доктор, Любовь Ивановна насторожилась сразу:
– Что-то в тебе не так, Степанцева.
И без церемоний направила настольную лампу прямо в лицо.
Девушка заморгала, попыталась отвернуться, но докторша схватила цепкими пальцами за подбородок. Рассмотрела, как энтомолог бабочку. Вынесла вердикт:
– Отощала. И взгляд какой-то блаженный. Ты, часом, не на наркотиках?
– Нет.
– А питаешься как?
Саша неопределенно пожала плечами.
О том, что живет в монастыре и соблюдает посты, она рассказывать не собиралась.
– Раздевайся.
Врачиха осмотрела лимфоузлы, помяла живот. Буркнула:
– Все вроде ничего. И жирок даже есть. Но все равно не нравишься ты мне. Ладно. Кровь сдашь – посмотрим.
И взглянула многозначительно.
В коридоре Саша присела, рассмотрела направление на анализ. Помимо стандартных граф – иммунограмма, вирусная нагрузка были подчеркнуты еще две. «Квартальный тест стандартный» и «HCG». Что, интересно, за звери?
Из соседнего кабинета вышел парень. Походка томная, попой вертит, глазки подведены. Прежде Саша шарахалась от товарищей по несчастью. Брезговала общаться с «голубыми», проститутками, наркоманами.
Но в монастыре успела привыкнуть к юродивым, поэтому бесстрашно спросила красавчика:
– Что такое квартальный тест, знаешь?
– Конечно, – взмахнул тот пушистыми ресницами, – наркоту в крови искать будут. Конопля, опиаты. Амфетамины, кокаин.
– Понятно… – равнодушно протянула Саша. – А HCG кто такой?
– Как? – захлопал глазами парень. – Ты еще незнакома с этим очаровашкой?
– С кем?!
– Это лучший в мире гормон, любимец всех девушек!
– Ты поэт? – буркнула Саша.
– Я циник, – оскалился парень. – Это Human chorionic gonadotrophin. Ты беременна, крошка.
И пошагал, вертя попой, дальше.
Александра посмотрела ему вслед. Потом обернулась на дверь своего кабинета. Пойти поругаться с врачихой? За кого она ее, черт возьми, принимает?! За беременную наркоманку?! Наши медики всех готовы под одну гребенку подстричь. Придурки.
Хотя нет. Ругаться – это очень мирское поведение.
Проще сдать анализы и тем доказать, что никаких наркотиков в ее жизни нет. А секс, пока он имелся, всегда проходил, как и положено, с презервативом.
«А если вдруг?» – острым ножом стрельнула в грудь мысль.
Вспомнился весенний лес, запах талого снега, крови, ее отчаяния и спермы.
Но Саша быстро подсчитала. На охоту с Виктором Валерьяновичем они ездили в начале апреля. Сейчас начало августа. Случись что тогда – уже бы живот виден был.
Однако, когда пришли анализы, Любовь Ивановна радостно завопила:
– Так я и думала! Давай, Степанцева. Диктуй фамилию, адрес.
– Кого?!
– Вот не люблю, когда вы все скромниц начинаете из себя строить, – скривилась доктор. – Ты беременна. Кто отец?
– Но…
– Выпрыгни в окно. Хватит! Хватит из себя святую невинность строить. Беременность – судя по уровню ХГЧ – недель восемь. Ошибки быть не может. Мы уже знаем: СПИД тебе ветром надуло. А сейчас про непорочное зачатие будешь рассказывать?
Саша не слушала. Быстро подсчитала дни – и сразу поняла.
Нервная июньская ночь накануне большого дела. Жаркая жидкость, что текла по ногам. Зиновий уверял тогда, что ей показалось. Он, как обычно, предохранялся. И в те минуты ей проще было ему поверить. Не морочить себе голову еще одной проблемой.
А что делать сейчас?
– Я жду, Степанцева, – поторопила врач. – Кто отец?
– Он… он умер.
Докторша покачала головой:
– Ох, нарываешься ты, Александра. На статью об умышленном заражении.
Тут Сашино христианское смирение истекло. Вскочила с жесткого стула, заорала:
– Достали вы уже! Принижать постоянно, не верить, пугать! Я сказала вам: умер. Убили его. Еще в июне.
– А тебе, значит, память оставил, – усмехнулась докторица. – Ладно. Записываю тебя к гинекологу. По экстренному, прямо на завтра. Приходи обязательно, талоны на вес золота. Загуляешь – аборт сделать не успеешь.
– Аборт? – Саша сдвинула брови.
– Ну а что еще? Давай делай, а через две недели приходи. Терапию начнем.
– Зачем? У меня CD4+ в норме.
– После аборта точно будет не в норме, – заверила Любовь Ивановна. – Сбой гормонального фона, стресс. Профилактический курс обязательно придется пропить.
– А если… – осторожно произнесла Саша, – я захочу рожать?
– Да я смотрю, ты героиня!
– Слушайте, – снова вспылила девушка, – разговаривайте таким тоном с проститутками, с наркоманками. А со мной не надо. У меня конкретный вопрос: ребенок тоже будет больной?
Врачиха фыркнула:
– Гордая ты какая. А с чего важничаешь? Жилья нет, профессии нет, мужа нет.
– Я спросила про ребенка, – сквозь зубы повторила Саша.
– Нет. Ребенок больным не будет. Назначается специальная терапия, и тогда вероятность заражения – один-два процента. Ну и грудью кормить нельзя. С молоком вирус передается. Еще вопросы?
– Зачем вы в медицину пошли, если так людей ненавидите?
Ответа дожидаться не стала. Выбежала из кабинета. Хлопнула дверью. Реветь прямо здесь она не будет.
Вышла из медицинского центра с гордо поднятой головой.
Права проклятая докторица. Что ей делать – одной, с ребенком? Без мужа, без профессии, без жилья?
Но ведь аборт – это страшный грех. Да и как жаль убивать мальчика или девочку. С улыбкой Зиновия. Единственную о нем память.
Саша бездумно бродила по улицам. Родной город, Москва, но ощущение неведомой, другой планеты. Ни единой четкой картинки, дома, деревья, прохожие слились в одну по-летнему пеструю массу. Александра не понимала: где она? День сейчас или ночь?
И вынырнула из странного, наверно, у наркоманов такое бывает, полубреда-полукайфа только вечером. С удивлением осознала: она, оказывается, в родном дворе. Сидит на лавочке у подъезда. А навстречу, усталый, с работы идет отец. И поздно уже прятаться, убегать.