СНЕГ, СОЛНЦЕ И ГОРОД НА КРУТЫХ БЕРЕГАХ
В воскресенье Володя проснулся поздно. Сквозь белые накрахмаленные занавески из окна лился спокойный свет зимнего утра. Бабушкина постель уже прибрана. На кровати пирамидкой возвышаются три пышные, взбитые подушки.
Володя приподнялся на локте и, вытянув шею, заглянул через раскрытую дверь к отцу. Там, у отца, парадная комната. Там стоит этажерка с книгами, на тумбочке — коричневый радиоприемник, у стены — пестрый диван с полотняной дорожкой на спинке.
Отец стоя читал. Это бывало с ним: возьмет на ходу случайную книгу и, раскрыв, обо всем позабудет. Володя на цыпочках подкрался к отцу. Так и есть! Отец читал о Чайковском. Вчера Володя оставил Ольгину книгу на столе.
— Ступай поешь, — сказал, не отрываясь от книги, отец. — Потом уберешься. Бабушка на выходной собралась.
По воскресеньям бабушка уходила в гости. Она наряжалась в темно-синее, с белым горохом сатиновое платье и уезжала на текстильную фабрику, где больше полувека проработала ткачихой. Три года назад, когда Павлу Афанасьевичу дали в заводском доме на углу Гражданской улицы новую квартиру, бабушка вышла на пенсию. Не думала до смерти оставить станок, но к седьмому десятку силы стали убывать: глаза и руки не те, да и ездить через весь город далеконько.
Фабрика с почестями проводила на отдых знатную ткачиху. Володя помнил торжественный вечер в клубе, президиум за красным столом, бабушкин портрет на стене, выступления рабочих, музыку и бабушкину речь. Она вышла на сцену и низко поклонилась народу.
«Товарищи дорогие! — сказала бабушка. — Мой дед был ткачом. Отец был ткачом. Муж всю жизнь фабрике отдал. Вся наша фамилия… Мне ли фабрика не родна? Каждый станочек в ней дорог. Берегите, товарищи, кровное наше, родное… оставляю на вас».
Зал зашумел, а бабушка заплакала. Володя видел — директор вышел из-за стола, поцеловал бабушку три раза в щеки и заверил ее, что они сберегут народное достояние и будут еще крепче и лучше работать. Бабушка вытерла слезы и сказала:
«Ну, надеюсь. Смотри!»
С тех пор она стала пенсионеркой.
— Повидаю своих, как они там, — сказала бабушка, когда Володя вышел в кухню. Она уже оделась, повязалась пуховым платком и сунула за пазуху узелок с гостинцами.
— Ты сегодня к кому? — спросил Володя.
— По дороге надумаю. Каждый примет с охотой. Хозяйничайте здесь без меня.
По воскресеньям Володя с отцом хозяйничали сами. Первым долгом они натирали полы. Главную прелесть их новой квартиры составляли блестящие, как зеркало, паркетные полы.
Наскоро закусив, Володя развел в бадейке краску. Отец все читал. Он молча посторонился, когда Володя подтанцевал к нему на щетке. Похоже, что сегодня Володе с полами придется управляться одному. Ничего, это ему не в диковинку. Но что так заинтересовало в Чайковском отца? Отец хмурился, улыбался, качал головой. Он закрыл книгу, когда с полами было покончено.
— Большой красоты человек! — с уважением сказал отец. — Как работал! Батюшки мои, как работать умел! Володька, изучить бы нам с тобой его музыку? А?
— Папа, я уже изучаю, — розовея от радости, признался Володя и рассказал все события последнего времени.
Как ни привык Володя к тому, что отец всегда загорался его увлечениями, он не ожидал все же встретить у него такую полную поддержку — уж очень занятие необычное: музыка!
— Одобряю! — воскликнул отец. — Хвалю за смелость, сынок! Изучай! Добивайся! А над докладом мы с тобой поработаем вместе.
Они собрали со всей квартиры половики и потащили во двор выбивать пыль.
Отец продолжал толковать о Чайковском.
— И ведь что удивительно, — говорил он, замахиваясь над ковриком палкой, но так и не хлестнув ни разу, — изо дня в день, час за часом, как рабочий к станку, Петр Ильич — к роялю. Небось мозоли натрудил на руках. И вот слушай… Вот оно как бывает… Работает, работает человек за станком… и… «вдруг самым неожиданным образом является зерно будущего произведения… и неизмеримо блаженство… Забываешь все, делаешься как сумасшедший. Все внутри трепещет и бьется… Одна мысль перегоняет другую». И…
Глядя на преображенное, красивое лицо отца, Володя не мог понять, свои слова он говорит или повторяет Чайковского. Свои? Нет, должно быть, Чайковского.
— То-то и дело, — задумчиво улыбнулся отец. — «Одна мысль перегоняет другую». Эх, закончить бы мне механизм! Помни, Владимир: трудностей испугался — пропал!
Отец так и не выколотил ни одного половика. Володя сам перетряс их, а отец сгреб в охапку и понес вверх по лестнице.
Какой это был хороший день! День, в который ничего не случилось и вместе с тем произошло что-то необыкновенно значительное.
Надо бы готовить обед, но отец предложил:
— Давай проживем сегодня на сухомятке. Бабушка гостюет, журить некому. Махнем-ка на лыжах! Как твое мнение, Владимир?
Они вытащили из чулана лыжи, смазали, натерли суконкой и отправились на главный волжский съезд. Он назывался «Красным» и вел прямо к переправе. Внизу, вдоль всей набережной, тянулась широкая полоса незамерзшей воды. Зимой через нее наводили на лед длинный деревянный мост. С той поры, как на окраине города понастроили заводов, Волга у берега не замерзала. Вода плескалась о кромки льда и урчала всю зиму. Возле моста неподвижно стояла на якоре «Пчелка», хлопотливый пароходик, который с весны до морозов, посвистывая, бегает через Волгу взад и вперед.
— Становись на лыжи! — сказал отец. — Слушать команду! В затылок равняйсь! Не отставать! Скользящим шагом за мной!
И он побежал первым, а Володю охватило такое веселье, что он заорал во все горло: «Э-ге-ге!» — и понесся вдогонку.
Он скользил по хрустящему насту и громко смеялся, сам не зная чему.
— Хорошо! — кричал отец. — Володька, живем! Живем!
Они перекрикивались, как двое мальчишек.
Набережная круто свернула вправо и потянулась вдоль Которосли. Волга пошла влево, между пологими, низкими берегами. Из-за поворота вырвался озорной, вольный ветер и хлестнул по лицу. Засвистело в ушах, щеки обожгло, как огнем. Равнина так широко раскинулась в стороны, что отец, который бежал впереди, казался в ней затерявшимся.
Но вот Павел Афанасьевич встал и оглянулся назад. Володя изо всех сил оттолкнулся палками. Раз! Два! Три!
Он хотел обогнуть отца плавным полукругом, стать рядом с ним, лицом к городу, и спросить: «Что ты смотришь?» — но с разбегу зацепил носком лыжи за лыжу отца, они оба упали. Отец провалился по колено в снег.
— Дурень! — сказал он, отряхиваясь и снова становясь на лыжи. — Экий дурень нескладный!
— Что ты смотришь? — смущенно спросил Володя.
— Город гляжу. — Отец показал палкой. — Кораблем на простор выплывает.
Город величаво раскинулся на высокой горе. Острый мыс ее, словно нос корабля, врезался в равнину. Здесь под снегом лежали Волга и Которосль, и Володе представилось: город плывет, плывет в далекий простор.
— Высоко поднялся! — сказал отец. — Умный город.
— Папа, чудно! Почему умный? Разве все города не такие?
— Все-то все… а этот крепче других к сердцу прирос.
Домой они вернулись к вечеру. Отец принялся хлопотать по хозяйству, стряпать ужин. Володя от усталости почти повалился на табуретку в кухне:
— Не надо, папа, ужинать. Напьемся чаю.
— Как не надо? Это ты зря.
Отец зажарил колбасу с яичницей и нарезал толстыми ломтями ситный. Ситный был такой мягкий и вкусный, что Павел Афанасьевич не успел разложить по тарелкам яичницу — ломтей как не бывало.
— Веселый едок! — засмеялся отец. — По еде судя, в шинники годишься. Ладный сборщик из тебя выйдет, Владимир. Доучишься — поставлю-ка я тебя в подручные к Пете Брунову.
— А зачем тогда, папа, доучиваться? — сытый и усталый, вяло возразил Володя. — Тогда и доучиваться не стоит.
— Как это так? — удивился Павел Афанасьевич. — Ты, сын рабочего, стало быть, такого держишься мнения, что в рабочий класс идут люди сортом пониже? Нет, братец мой, ты это мнение брось!
Едва Володя дотащился до постели и уронил голову на подушку, перед глазами засверкала снежная ширь. Под горой, вдоль высокого берега, бегут струи и плещут о лед. Лед звенит. Звенит воздух, и небо, и солнце, и город на крутых берегах…
А возле включенного радио, неловко держась рукой за спинку стула, забыв сесть, словно что-то внезапно настигло его, стоял Павел Афанасьевич и слушал музыку.
ГОСТЬ АНДРЕЯ АНДРЕЕВИЧА
Андрей Андреевич любил воскресный день прежде всего потому, что, по давней привычке, в воскресенье вечером вместе с Варварой Степановной отправлялся в кино, на концерт или, чаще всего, в театр.
Поклонником театра Андрей Андреевич стал с тех давних лет, когда студентом в Москве увидел в Малом театре Ермолову.
Шла «Орлеанская дева». Пастушку играла Ермолова. Андрей Андреевич и теперь помнит охвативший его душу восторг. Всю ту ночь после спектакля он, не сомкнув глаз, ходил по Москве. Рассвет застал его над рекой. Напротив, подернутые зеленой дымкой чуть распустившейся листвы, поднимались Воробьевы горы. Солнце еще не взошло, но отблеск зари окрасил в розовый цвет изгиб реки и окно сторожки на Воробьевых горах. Где-то в вершинах деревьев пощелкал соловей и умолк. Пролетел ветерок и донес с того берега запах фиалок. О многом мечталось в то утро!
В это воскресенье, перечитав с утра газеты, повозившись с чижами, Андрей Андреевич надел лыжный костюм и валенки и пошел во двор раскидывать снег. За последние дни навалило снегу.
На морозном воздухе дышалось свободно и весело. Может, и не надо бы прокапывать дорожку к беседке под липой, куда в летние жаркие дни они с Варварой Степановной, как на дачу, перебирались из дома чаевничать, но Андрею Андреевичу хотелось работать. Он кидал и кидал снег лопатой, радуясь чувству душевной и физической бодрости. Наконец воткнул лопату в сугроб и с наслаждением разогнул спину.
И тут Андрей Андреевич увидел — у калитки по ту сторону забора остановилась машина. Это был старенький легковой автомобильчик с брезентовым верхом, из-под которого, согнувшись в три погибели, неловко вылезал человек. Выбравшись из своей крошечной машины, человек приосанился и оказался высоким, плечистым мужчиной, в солидном широком пальто с черным котиковым воротником и в такой же котиковой черной шапке.