Варвара Степановна, простившись с Брагиным, выпустила Великана.
— Соскучился, старик? Заперли. Сердишься? — говорила она, теребя его лохматое ухо.
Великан кротко смотрел на нее задумчивыми, шоколадного цвета глазами.
— Не по сердцу гость пришелся? Не люб? — спрашивала Варвара Степановна, гладя своего любимца.
— Варенька! — позвал Андрей Андреевич, проводив инженера взглядом до самой калитки, — Варенька, а ты знаешь, что за человек у нас был?
— Я-то знаю, — усмехнулась Варвара Степановна, — ты догадался ли?
Андрей Андреевич махнул рукой и ничего не ответил.
«ВСЕ ВНУТРИ ТРЕПЕЩЕТ И БЬЕТСЯ»
Юрий Брагин догнал учителя в коридоре:
— Андрей Андреевич! Извините меня…
— В чем же ты чувствуешь себя виноватым?
Вопрос застал Юрия врасплох. Юрий не чувствовал себя виноватым. Извинился потому, что заставил отец: не стоит портить отношения с классным руководителем. С людьми надо сохранять добрые отношения, особенно если ты от них зависишь.
— Я… Вы в прошлый раз… был звонок… я считал… — невнятно забормотал Юрий.
— Горюнов! Ты почему не здороваешься? — не дослушав Юрия, весело окликнул Андрей Андреевич Женю Горюнова, который не спеша шел мимо с книгами, перекинутыми через плечо на ремешке.
— Я? А, здравствуйте, Андрей Андреевич! — обрадовался Женька. — Я вас не узнал. — Вот тебе и на! — улыбнулся учитель. — Я задумался… Знаете что, Андрей Андреевич? Оказывается, материк Антарктиды был открыт нашими мореплавателями еще в 1820 году. Начальник шлюпа «Мирный» лейтенант Лазарев…
Горюнов рассказывал Андрею Андреевичу об экспедиции Лазарева, а Юрий молча стоял рядом — ни дать ни взять первоклашка, поставленный за провинность «столбом».
— О лейтенанте Лазареве у меня есть одна редчайшая книга, — прервал наконец Женьку учитель. — Пожалуй, дам тебе прочитать. А сейчас — на урок!
Юрий вошел в класс и молча сел за парту.
«За что он меня невзлюбил? — думал Юрий, не спуская глаз с учительницы и делая вид, что внимательно слушает. — За что он меня невзлюбил? Из-за него и на комитете меня вне очереди заставляют отчитываться. Ну, погодите, я вам докажу! Погодите!»
Юрий не сомневался, что поднимет комсомольскую работу — стоит лишь взяться.
Когда осенью в классе образовалась комсомольская группа и Юрия выбрали комсоргом, он точно так же был совершенно уверен в себе. Год подходил к концу. Ну и что же? Разве в других классах лучше комсорги? В других классах не такие придирчивые руководители, вот и все, Ладно, Юрий сегодня же примется подкручивать гайки. С чего только начать?
Дело подвернулось, едва Юрий решил начать действовать.
…Ирина Федоровна закрыла томик стихов Пушкина. Она была самой молодой учительницей в школе. Каждый урок для нее до сих пор был подобен экзамену, с той лишь разницей, что ответить о Пушкине на экзамене гораздо легче, чем рассказывать о нем в классе ребятам.
Ирина Федоровна вздохнула и взялась за классный журнал.
— Горюнов! — вызвала она.
Женя поспешно спрятал в парту тетрадь. Он рисовал на обложке тетради шлюп «Мирный» в пути к материку Антарктиды.
Шуми, шуми, послушное ветрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океан.
Лети, корабль…
Женя сунул в грудной карман вечную ручку, вышел к столу и, переминаясь с ноги на ногу, молча простоял возле него до тех пор, пока Ирина Федоровна не вывела в журнале против его фамилии двойку.
Женькина двойка и послужила толчком к бурной деятельности Юрия Брагина в этот день. Всю перемену он громко распекал Горюнова:
— Вы бездельничаете, а мне отвечать! Меня на комитет из-за вас вызывают, классный руководитель пилит! Почему я из-за ваших двоек должен страдать?
В конце концов он довел Женьку до раскаяния.
— Ладно. Понимаю. Исправлю, — виновато повторял Горюнов, крутя пуговицу на куртке.
В следующую перемену Юрий взялся за старосту класса Диму Шилова, на всякий случай отчитав и его за разные непорядки, затем вспомнил о вечере Чайковского и вдруг испугался. Ах, бревно! Упустил самое главное! Вечер провалится. Они ничего без него не сумеют. Сорвут вечер. Опозорят класс. Опозорят его!
— Слушай, Володька, ты готовишь доклад?
— Готовлю.
— Ну, как же ты готовишь? Наверно, и не принимался. Книги достал?
— Достал.
— Какие?
— Какие надо, те и достал.
— А кто будет играть? Что в программе?
— В программе «Времена года» Чайковского, — нехотя ответил Володя.
— Ну, смотри. Я тебя предупредил. Отвечаешь! — строго заключил Юрий и с облегченным сердцем побежал разыскивать Андрея Андреевича.
— Андрей Андреевич! Я вам хотел рассказать… Провел сегодня работку с ребятами. Уморился! Надо, Андрей Андреевич, на комсомольском собрании обсудить успеваемость. Наших ребят не проберешь — так они не возьмутся за дело. А к вечеру Чайковского мы готовимся. За Новикова вот только беспокоюсь, не сорвал бы доклад.
— За Новикова я спокоен, — возразил учитель.
— Тогда всё в порядке, Андрей Андреевич! — улыбнулся Юрий.
Он был доволен собой, всем сегодняшним днем. Совесть у него чиста. Меры приняты. Что еще должен делать комсорг?
— До свиданья, Андрей Андреевич! — приветливо простился Юрий. — Я сегодня так разнес Горюнова, что забудет о двойках, — похвалился он напоследок.
— Слушай-ка, Юрий, — остановил его Андрей Андреевич. — Сегодня разнос, завтра разнос… Это и вся комсомольская работа?
Нет, от Андрея Андреевича, кроме придирок, ничего не дождешься! Как бы Юрий ни старался, Андрею Андреевичу не угодишь. У него есть любимцы. Что он нашел в Володе Новикове? Выбрал самого обыкновенного парня из всего класса и любуется им. Ну, посмотрим, как его Новиков отличится на вечере!
…А Володя в эти дни жил удивительной жизнью. Он и сам не мог понять, что с ним происходит. Он читал. Книга о Чайковском его поразила так же, как поразила отца. Необыкновенен был упорный, счастливый труд музыканта!
Володя включал радио. Теперь он не пропускал ни одной передачи музыки Чайковского. Они слушали вместе с отцом. Что-то решительно изменилось в их доме. Или изменился Володя?
Ольгин рояль, ее маленькая комнатка, стеклянная дверь в сад, за которым по вечерам догорали закаты, солнечный день, город, словно плывущий в просторы корабль, и какая-то новая, мягкая улыбка отца, и печаль, которая так легка и так похожа на радость, — все сливалось, и все было музыкой. Однако Володя и теперь довольно плохо разбирался в музыкальной грамоте, хотя Ольга усердно ему ее преподавала. Ольга была терпеливой учительницей. Незаметно они подружились.
Они по-прежнему больше всего говорили о музыке, но теперь Володя отваживался вступать с Ольгой в спор. Впрочем, спор был всегда об одном. Иногда Ольга садилась к роялю сама. «Шопен», — говорила она. Рядом с Чайковским были Мусоргский, Моцарт, Бетховен, Рахманинов, Глинка, Шопен. Так думала Ольга. Володя упрямо качал головой: Чайковский — единственный.
Однажды, побеседовав сначала с Натальей Дмитриевной, Ольга сказала:
— Ты фанатик. У тебя узкое сердце, если оно вмещает только одного Чайковского.
Таково было мнение Натальи Дмитриевны, и Ольга в точности передала его своему ученику.
— Пусть, — ответил Володя.
После он долго раздумывал, хорошо или плохо быть фанатиком. А отец, который хочет во что бы то ни стало механизировать процесс сборки шины, и все его сердце полно одной этой думой! Что бы Ольга сказала о нем? Как она его назовет?
— Я назову его человеком, верным идее, — поразмыслив, сказала Ольга.
— Вот и я тоже верен идее.
Странно, с отцом Володе чаще, чем с Ольгой, хотелось говорить о Чайковском. Ольга ни на секунду не забывала о своем назначении — повышать музыкальную культуру Володи.
— Обрати внимание на разработку темы, — то и дело говорила она. — Обрати внимание на рисунок мелодии.
Она старалась объяснить Володе каждый звук в любой пьесе.
С отцом они не рассуждали о вариациях темы и рисунках мелодии. Но они все чаще слушали музыку. Володя иногда замечал: отец после работы входил в комнату запыхавшись, как будто без передышки взбежал по лестнице на третий этаж. Обыкновенно это случалось, если в восемнадцать ноль-ноль передавали Чайковского.
— Вот когда мы были в Германии… — послушав однажды музыку, рассказал Володе отец. — В тот раз наша часть остановилась на ночлег в одном барском доме. Богатый дом. А за домом — сад. Беседочки разные, мосточки, клумбы. На клумбах стеклянные шары. И что ты думаешь: взяла меня за сердце тоска. Да о чем, знал бы ты! Вот о чем… Знаешь дорогу за городом? Вдоль дороги — ольховник. И скажи, братец ты мой, какая краса в том низкорослом ольховнике? А затосковал — мочи нет! Вынь да положь мне ольховник! Места себе не найду…
Володю не удивляли рассказы отца. И верно, не про ту ли дорогу сквозь невысокую поросль кустарника да про небо в густых клочьях туч «Осенняя песня» Чайковского?
Володя боялся, что Ольга сочтет непрофессиональным такое понимание музыки, и помалкивал о своих разговорах с отцом. Он так и не научился следить за развитием темы, но в воображении его на всю жизнь с «Осенней песней» связалась память об отцовской тоске по родным дорогам среди мелколесья.
Как-то раз Володе попалась книга в переплете цвета утреннего неба: белое летнее облако повисло над кучкой деревьев. Библиотекарша дала Володе эту книгу. Она называлась «Повесть о лесах». Он принес книгу домой, прочитал.
На поляне в сосновом бору стоял дом Чайковского. Тихо шумели сосны. Чайковский работал. Володе вдруг показалось, что все это он видел: поляну, сосны, веселые просеки, колеи дорог, налитые летним дождем… Не деревенская девочка из книги, а он сам, Володя, сидел на горячих от солнца ступеньках крыльца и слушал, как Чайковский играет.
…Отец поднялся из-за стола, положил на чертеж карандаш, потянулся:
— Читаешь, Владимир?
— Читаю.
Мягко ступая в своих войлочных туфлях, отец шагал по комнате и, отдыхая, курил.