— «Все внутри трепещет и бьется… Одна мысль перегоняет другую», — сказал он, возвращаясь к столу, и засмеялся.
Отец запомнил эти слова Чайковского и любил их повторять. На столе у отца — новый чертеж.
«„Все внутри трепещет и бьется“. Эпиграф», — записал Володя в тетради.
Так он готовил доклад.
НИ ПУХА НИ ПЕРА!
Начальник сборочного цеха Федор Иванович Тополев был высокий, худощавый, чернобровый человек лет пятидесяти. В 1930 году обком партии послал его в деревню на коллективизацию. Однажды Тополев задержался на колхозном собрании (собрания в ту пору были бурные, затяжные). Темь стояла на дворе, когда народ расходился из избы-читальни. Пока на крыльце покурили, дотянули до полуночи. В одиночку и пройти оставалось недлинный проулок — кулацкая пуля настигла Тополева возле самого дома. Там он свалился у плетня в талый снег. Три месяца пролежал Федор Иванович в больнице, долго после ходил на костыле и остался хромым.
Может быть, с этой поры в его темно-синих глазах и появилась та хмуринка, которая вначале, да и теперь иногда смущала инженера Катю Танееву.
Во время Отечественной войны Тополев стал начальником цеха и за реконструкцию станка по сборке шин получил премию; тогда же вместе с группой других инженеров за конвейеризацию завода награжден был орденом.
Все это Катя Танеева узнала из рассказов рабочих, когда студенткой еще проходила на заводе практику…
Прошло три дня, как она отдала начальнику новиковский чертеж механической скалки, но Тополев молчал. Катя не решалась спросить и все эти дни прожила в волнении, прячась от Павла Афанасьевича и избегая даже Пети Брунова.
«Неужели ошиблась? — думала она. — Молчит. Значит, ошиблась. Неужели безграмотна и ничего не поняла в чертеже? Стыд, стыд! Нет, не может быть! Спрошу».
Но она так и не спросила. Тополев заговорил сам.
— Сегодня обсудим, — сказал он наконец, когда однажды утром Катя вошла в кабинет, где против громоздкого, обитого черной клеенкой стола начальника цеха приютился ее маленький рабочий столик.
— Что обсудим? — растерялась Катя, хотя уже увидела новиковский чертеж на столе Тополева.
Он задумчиво разглаживал ладонью ничем не примечательный с виду, небольшой лист ватманской бумаги:
— После смены соберите людей: рационализаторскую группу цеха, изобретателя, Романычева. Пригласите и Брагина.
— Хорошо, — ответила Катя и ушла в цех.
До сих пор о реконструкции производства, рационализаторских предложениях, рабочем изобретательстве она знала только из книг да из лекций. Поступив на завод, Катя Танеева в глубине души надеялась, что не пройдет и полугода, как она станет изобретателем.
Полгода прошло. Она еще ничего не изобрела.
Механическая скалка была первым открытием, которое возникало у нее на глазах. Это было не ее, чужое открытие. Катя много дней обдумывала чертеж Павла Афанасьевича. Конструкция механизма в конце концов отчетливо встала перед ее глазами. Катя поверила в новиковское изобретение и готова была сражаться за него где угодно и с кем угодно. Но ей не хотелось сражаться с начальником цеха Тополевым. Катя не помнила, чтоб Тополев в чем-нибудь ошибался. Скорее могла ошибиться она.
«Что он все же сказал? — думала она, направляясь в цех. — Ведь он не сказал, что одобряет проект. „Обсудим“! Что это значит?»
Катя собиралась поговорить с Петей Бруновым, но по дороге ее окликнул мастер одного из участков. На станке из-за перекоса крыла выходила в брак вторая покрышка: мастер бранился и требовал, чтобы немедленно проверили шаблон. К станку Пети Брунова Катя попала только в середине дня.
«Тополев — за, — решила она к этому времени. — Какой смысл созывать совещание, если предложение вздорно?» Теперь она не сомневалась. Петя Брунов, увидев инженера, помахал ей рукой. Катя покраснела, нахмурилась и почему-то сначала подошла не к нему, а к Путягину.
Она уже забыла то время, когда рабочие недоверчиво ее избегали, предпочитая обращаться со всеми вопросами к мастерам и между собою подсмеиваясь над инженером-девчонкой: что с нее взять? Давно прошло то тяжелое время, а вот Путягин — Катя чувствовала это во всем — до сих пор не признавал в ней инженера. Он здоровался, глядя поверх ее головы. Он всегда усмехался. Катя не любила его широкое, гладкое, с неопределенной улыбкой лицо.
Но Путягин был отменным сборщиком, это приходилось признать.
— Покажите сводку, — окликнула Катя диспетчера.
Сегодня Путягин идет впереди Брунова. Катя рассердилась на себя за то, что удача Путягина ее не обрадовала. Ведь это удача цеха, она не имеет права не радоваться.
— Товарищ Путягин! — позвала Катя.
Он прекрасно видел, что она подошла, и мог хотя бы обернуться.
— Товарищ Путягин, после смены — к начальнику цеха.
Как раз в это время Путягин схватил скалку, поддел ею браслет, мускулы на его голых руках напряглись, и на широком безбровом лице ясно проступило выражение упрямой, недоброй сосредоточенности.
«Хорошо, что мы все время идем вперед! — подумала Катя. — Скоро и это мы будем делать легче».
— Тополев одобрил? — спросил Петя Брунов, подгибая внутрь кромки браслета и с улыбкой глядя поверх барабана на Катю.
Она почему-то опять покраснела и поправила на лбу темную прядь, косячком упавшую на бровь.
— Начальник цеха приглашает на совещание, — строго сказала она.
— Приглашает? Ну, значит, с победой, Екатерина Михайловна! — крикнул Петя.
Когда Катя вернулась в кабинет начальника цеха, там был Сергей Ильич Дементьев, секретарь партбюро. Он сидел против Тополева, опершись руками о край стола, и, точно так же держась за стол, чуть подавшись вперед, сидел в своем огромном кресле Тополев.
«Не ссорятся ли они?» — подумала Катя, заметив напряженность в их позах. Дементьев обернулся и рассеянно ей кивнул… Это был человек лет сорока пяти, невысокий, подвижной, с гладко выбритым, всегда свежим, казалось только что умытым лицом, которому толстые губы и близорукие глаза придавали выражение мягкости и почти детской бесхитростности.
— Выжидать всего легче, — говорил Дементьев, продолжая разговор с Тополевым. — И, уж конечно, спокойнее.
— Нет, Сергей Ильич, ты зря на меня нападаешь, — возразил Тополев и, вынув изо рта трубку, принялся выколачивать из нее табак. — Зря. Вовсе зря. Я имею право сказать изобретателю «да», когда это точное и определенное «да». Дважды осеклись. Или забыл, товарищ Дементьев?
— Ну, а теперь? Теперь что? — спросил Дементьев.
— Надо рисковать.
Дементьев откинулся на спинку стула и несколько секунд молча глядел на начальника цеха:
— О каком риске речь? Механизм изготовить? Осторожничаете, товарищ Тополев! От таких осторожностей избави нас бог. От таких экономий только убыль заводу.
— Новикова, Сергей Ильич, берегу, — произнес Тополев внушительно. — Третий раз ошибиться опасно. А? — спросил он.
Дементьев не ответил.
— Потому эту вот штуку, — Тополев кивнул на чертеж, — я уже трое суток изучаю.
— Сколько времени в бризе у Романычева чертеж провалялся, пока к тебе на стол попал! — сердито проворчал Дементьев.
— В этом ты прав. Проглядели мы с тобой, Сергей Ильич. Наша вина.
Дементьев хотел еще что-то сказать, но дверь отворилась — точно в назначенный час, минута в минуту, явился Василий Петрович Брагин. В небольшом кабинете Тополева Василий Петрович казался чрезмерно громоздким, и, когда сел на диван, ноги его протянулись чуть не на середину комнаты.
— Погодка! — озабоченно проговорил он.
— Вьюжит, — спокойно согласился Тополев.
Дементьев встал, резко отодвинув стул, и отошел к окну.
Василию Петровичу стало не по себе. Глядя на спину секретаря, который молча стоял у окна, Василий Петрович думал о том, что, должно быть, разговор предстоит неприятный. И что стоило ему хотя бы сегодня утром повнимательнее проверить расчеты новиковского чертежа! Василий Петрович продолжал считать прожектерством идею механизации сборки шины. А все-таки надо бы досконально изучить чертеж Новикова, чтобы сегодня всех убедить в его несостоятельности. Спросят, а ведь доказательства у Василия Петровича самые общие. Замысел конструкции нереален — вот и все, что он может ответить. Почему нереален? Потому что необычен, потому что в практике неизвестен Василию Петровичу. Скажут — надо проверить на практике. Ну, проверяйте. Ну, снова все окажется вздором. Ах, и надоело возиться с чужими фантазиями!
Думая так, Василий Петрович старался, однако, сохранять благодушное выражение лица, не спуская глаз со спины Дементьева, чтобы кивнуть ему, когда тот повернется.
Народ между тем собирался. Пришел толстый Романычев и сразу закудахтал, как курица:
— Федор Иванович, батенька! Умаялся! Хоть в вагонетках развози по цехам предложения. Горы! Так на бумагах и сплю.
— Не больно ли крепко спите? — без улыбки спросил Тополев. Романычев плюхнулся на диван, по-стариковски пожевал губами:
— Прытки! Ох, прытки!
Вслед за Романычевым один за другим пришли Брунов, Путягин и Новиков. Павел Афанасьевич присел сбоку у Катиного столика и, ли на кого не глядя, курил, стряхивая пепел на колени и на пол.
— Мы кого-нибудь ждем? — спросил Брагин, вынимая часы.
— Секретаря парткома, — ответил Тополев. — Григорий Данилович сейчас будет.
Брагин пошевелил шеей, поправляя галстук, а Дементьев круто повернулся, шагнул от окна и сел рядом с Павлом Афанасьевичем.
— Душа на месте? — тихонько спросил он.
— Нет, — не поднимая головы, хмуро произнес тот.
— Истомился?
Павел Афанасьевич молчал.
— Слушай, Новиков, ответь ты мне на вопрос, — все так же тихо, но с жаром заговорил Дементьев, стряхивая пепел с колена Павла Афанасьевича, — что ты ко мне со своей заботой не шел? Или в помощь не верил? Гордыня, Новиков, в тебе завелась.
— Нет, неверно ты меня, Сергей Ильич, понимаешь, — помолчав, сказал Павел Афанасьевич. — Думать ты мне не помог бы: я люблю думать один. Вот теперь помогай. Если только…