— Как — ищи? — испугался Шурик. Он испугался главным образом потому, что Васюта свистнул. Это было совсем непонятно. — Разве… Может, его в войну убили, отца?
— Кабы в войну, был бы героем, — нахмурился Васюта. — А он просто ушел. Взял да ушел к другим. Кинул нас.
— Как же кинул? Как? Разве можно кинуть? — спрашивал Шурик, дергая Васюту за рукав. На сердце у него стало нехорошо и тоскливо. Если бы и его отец вот так взял да ушел? Кинул бы их? Разве можно, чтобы папа их кинул? — Почему он к другим-то пошел? — допытывался Шурик.
— Потому что шатущая его душа, — убежденно ответил Васюта. — А мы и без него живы. Митьку на ноги подняли? Подняли.
— Какого Митьку?
— Брата моего. Он теперь в армии. На связиста учится. И Тамару на ноги подняли.
— А Тамара кто?
— А Тамара — сестра. Мы Тамару замуж выдали. Мать говорила: не ходи, плакать будешь. А она вышла.
— Плачет?
— Нет. Человек хороший попался.
Васюта замолчал. Шурик шел сзади, почти наступая ему на пятки.
— Васют! А, Васюта! А если он вернется домой?
— А мы с мамой скажем: ступай, откуда пришел.
Васюта неожиданно остановился, так что Шурик едва не налетел на него.
— Как зайдет разговор об отце, я стыжусь. В школе спрашивают, где отец, а мне неохота признаться. Мама не стыдится. Она гордая. А я, видно, не гордый.
— Ты тоже гордый! Ты очень гордый, Васюта! — полный смятения и жалости, убеждал Шурик товарища.
Они стали товарищами недавно: встретились однажды на набережной и провели вместе весь день. С этого дня подружились, хотя учились в разных школах. Они обо всем разговаривали, а вот об отцах ни разу не пришлось поговорить.
— Гляди-ка! — оживившимся голосом крикнул Васюта.
Занятые своим печальным разговором, они незаметно подошли к переправе. А переправы не было. Деревянный мост сняли. Черная дорога, утыканная вешками, обрывалась теперь прямо в воду. Вода все шире разливалась у берега, напирала на лед, жадно слизывая его ломкие края. Пусто на Волге. Снег посерел, сизыми пятнами выступили на нем полыньи.
— Вот тебе и сходили на тот берег! — сказал Васюта.
Шурик вздохнул:
— А я обещал вожатому!
— Обещать ты мастер! А сам и косарика не захватил.
Васюта слепил несколько тугих снежков и запустил их один за другим по воде. Вода булькала.
— Небось честное пионерское дал?
— Дал.
— Знаю я тебя: как чуть что, сразу уж и пионерское. А потом затылок чесать… Пойдем к Тамаре. На нее только и надежда, — сказал Васюта и быстро зашагал от реки.
Шурик семенил за ним частыми шажками, не решаясь спросить, как может их выручить Тамара. Они поднялись в город, прошли мимо городской пожарной каланчи, свернули в переулок и остановились у подъезда двухэтажного каменного дома.
— Жди меня здесь, — велел Васюта, — я мигом обернусь. Тамарин муж — шофер. Может, у него нынче случай за город. Он мне зять, — сказал Васюта и скрылся в подъезде.
Зять — это тоже новость. У Шурика никогда не было зятя. Шурику все нравилось, что имело отношение к другу: и его похожий на башенку дом среди тонких, гибких осин — летом глянешь в окно: видно Волгу, — и огромная черная лодка, на которой Васюта с матерью ездят зажигать бакены, и Васютина шубейка, и зять. Одно плохо — новости, которые Шурик узнал об отце Васюты.
Васюта действительно обернулся мигом.
— Сказано — сделано, — солидно сообщил он. — Прощай теперь до вечера. Нам с зятем надо машину готовить, сейчас уезжаем. Гляди, место мне на концерте припаси.
И Васюта снова исчез. Шурик побрел домой, гоня впереди себя обломившийся с крыши грязный ледыш.
Могли бы и его с собой прихватить! То друг, а то, как на машине ехать, сразу и врозь. Ладно, хоть елок привезут — не стыдно вожатому в глаза посмотреть.
КОНЦЕРТ
Все утро Ольга с лихорадочной энергией занималась домашними делами — сходила на рынок, приготовила завтрак и, выпроводив Анастасию Вадимовну с Татьяной гулять, надела старый халатик, туго завязала платком голову и принялась за уборку, вмиг перевернув весь дом. С этажерки падали книги, в буфете звенели ножи и вилки, на полу стояли лужи.
— Стихийное бедствие! — проворчал Михаил Осипович и тоже ушел.
Ольга как будто только и добивалась того, чтобы всех разогнать из дому. Оставшись одна, она бросила тряпку, наскоро вытерла руки и подошла к роялю. Она бесцельно стояла возле него, не решаясь играть, сама не зная, боится концерта в чужой школе или хочет его. Все еще стоя, Ольга взяла первую ноту и тотчас же села и сыграла всю пьесу.
«Что это такое?» — опустив на колени руки, в удивлении спрашивала она себя: так сильно и празднично тронули ее звуки. — «Что со мной? Почему раньше я не слышала этого?»
Ольга забыла о тряпке, брошенной в лужу, об уборке, о платье, которое надо приготовить к концерту, о самом концерте и играла пьесу за пьесой, пока Анастасия Вадимовна не вернулась с прогулки. Анастасия Вадимовна застала в доме хаос — распахнутые дверцы буфета, недомытые полы, таз с водой на столе.
— Мама, не надо! Не брани. Все сейчас сделаю! — воскликнула Ольга, подбегая к матери и закрывая ей рот ладонью.
Анастасия Вадимовна ничего не сказала. Ольга домыла полы, вымылась сама, чуть не до царапин растерев мочалкой шею, руки и плечи, надела свое черное бархатное платьице с белым воротничком и ходила взад и вперед по чистым, пахнущим сыростью комнатам, молчаливая и торжественная, в ожидании вечера.
Наконец собралась и Анастасия Вадимовна. Михаил Осипович оставался домовничать с Татьяной.
Они рано вышли из дому. Анастасия Вадимовна была председателем родительского комитета — у нее всегда куча дел в школе. Ольга условилась зайти за подругой.
— Ну, Ольгуша, желаю успеха, — сказала Анастасия Вадимовна, легко тронув рукой Ольгину щеку.
Ольга обхватила мать и здесь же, на улице, принялась целовать ее.
— Что ты! Пусти, сумасшедшая! Люди смотрят, — смеясь, отбивалась Анастасия Вадимовна.
— Не пущу! Мамочка, как хорошо! Жду чего-то. И страшно… Что это, мама?
Она побежала к Гале. Сейчас, сию минуту надо увидеться с Галей Введенской! Ольгину подругу прозвали Галей-гривой за то, что у Гали были густые, пышные волосы, которые она носила перехваченными на затылке лентой, — лента то и дело развязывалась, и волосы падали ей на плечи. Она была прехорошенькой, доброй и такой правдивой, что скорее заплачет, чем скажет ложь. Потому-то Ольга сейчас и бежала за Галей. Уж она скажет правду, если Ольга провалится… Неужели это может случиться? Как она посмотрит Володе в глаза, если провалит концерт?
Кстати, Ольге хотелось познакомить Галю с Володей. Галя сразу определит, стоящий ли он человек. Может быть, Ольга ошиблась в Володе.
«Только не увязались бы с нами студенты», — думала Ольга, подходя к дому Введенских.
Оба Галиных брата были студенты. Ольга позвонила, дверь открыл медик. Второй брат учился в сельскохозяйственном институте.
— Галька с флюсом, — сказал медик и, не взглянув на Ольгу, ушел из прихожей, сутуля плечи и на ходу читая какую-то книгу.
— Вот так раз! — ахнула Ольга.
Все планы рушились.
Галя, обвязанная теплым платком, сидела на низенькой скамеечке у батареи отопления и, держась руками за щеку, медленно раскачивалась из стороны в сторону.
— Я тебя подвела, — виновато зашептала Галя, когда Ольга присела рядом с ней на скамейке. — Ой, больно! Ольга, может, идти все-таки? Потерпеть? Нет, не вытерплю. Нет, уж ты мне все после опишешь. Ой-ой-ой!
Она была жалкой и грустной, но хорошенькой даже сейчас, в вязаном сером платке, из-под которого печально выглядывали влажные, в мокрых ресницах глаза…
— Расскажи мне, как ты приготовилась. Хорошо? Не волнуешься? — морщась от боли, шептала она.
Но какие уж там рассказы, если из глаз Гали вдруг закапали слезы. Медик оставил свою книгу, пощупал Галин лоб и велел ей ложиться в постель.
— Больной предписан постельный режим, а вам лучше уйти, — строго распорядился медик, студент первого курса. Он не очень-то церемонился с Ольгой.
И она одна отправилась в школу.
Теперь Ольга ничего хорошего не ждала от концерта. Она потеряла всякую веру в себя. И действительно, неприятности встретили ее уже у входа в школу.
В дверях стоял контролер. Это был Коля Зорин, самый решительный и неподкупный из всех семиклассников. Именно за волевой характер Коли Зорина его и назначили главным контролером. Черные волосы жесткой щеточкой поднимались над его озабоченным лбом, широко расставленные глаза были полны подозрений и твердости.
— Билет.
— Какой билет? — удивилась Ольга.
— Не притворяйтесь, — незаметно тесня Ольгу к выходу, хладнокровно возразил Коля Зорин. — Если у вас нет билета… нельзя. Нет, нельзя.
— Новости! — засмеялась Ольга. — Пустите-ка, пока вам за меня не влетело.
— Билет! — строго повторил Коля Зорин.
Он решил ни, за что не пропускать эту насмешливую девчонку, которая, видно, готова на все, лишь бы вломиться к ним на вечер.
Ольга мельком его оглядела. Контролер был широкоплеч и, должно быть, силен. Такому ничего не стоит выставить за дверь любого. А там ищи правды…
— Слушайте, вы, — схитрила Ольга, — я ведь тоже физкультурница. Уж если дело на то пошло…
Контролер вынул из кармана судейский свисток и молча показал. Он был не очень речист, этот Коля Зорин. Свисток смутил Ольгу.
Вдруг она увидела в вестибюле афишу. Афиша висела прямо перед ее глазами и огромными красными, желтыми и фиолетовыми буквами извещала о том, что во втором отделении вечера ученица первого курса музыкального училища Ольга Марфина исполнит «Времена года» Чайковского.
— Вы ослепли! — сказала Ольга. — Прочитайте афишу. Я — Марфина. Я у вас сегодня играю Чайковского.
— Ха-ха! — коротким смешком ответил Коля Зорин. — И физкультурница и музыкантша! Кто еще? Может быть, парашютистка?
— Хорошо, — сказала Ольга, — в таком случае, стерегите меня, чтобы я не прошла на ваш вечер.