Она села на подоконник и стала обдумывать, что предпринять. Так или иначе, кто-нибудь ее выручит. Однако Ольге хотелось услышать доклад. Она кипела негодованием, а Коля Зорин, став к ней спиной, продолжал невозмутимо требовать у входящих билеты. Входили ребята и галопом неслись в раздевалку. Вошла группа чинных девочек из соседней школы — целый седьмой класс. Вот они были явно приглашены, каждая протянула билетик.
Прозвенел первый звонок. Вестибюль опустел. Сверху, из зала, доносился негромкий гул. Противный мальчишка со свистком упрямо стерег Ольгу.
— Вы знаете, здесь моя мама, — снова обратилась она к нему.
Коля Зорин безмолвствовал. «Маму теперь приплела!» — подумал он. Но время шло, и им начинало овладевать беспокойство: в вестибюле никого не осталось, его помощники-контролеры и те убежали наверх. Прозвенел второй звонок.
— Слушайте, — кротко сказала девочка, — из-за меня вы пропустите вечер. Вы останетесь в дураках.
Коля и сам уже начал об этом догадываться.
— Идите, — вдруг сдался он.
Ольга мгновенно соскочила с подоконника и со счастливым лицом полетела в раздевалку.
— Вперед не протискивайтесь. Станьте где-нибудь сзади, — распорядился Зорин и пошел вслед за Ольгой, не давая ей улизнуть, чтобы на всякий случай весь вечер держать в поле зрения.
На верхней площадке лестницы их встретили Андрей Андреевич и директор.
— Вот она, наша солистка, Виктор Степанович! — воскликнул учитель. — Ты где пропадала? Все сбились с ног — тебя ищут! — с упреком обратился он к Ольге.
Ольга не могла удержаться и, торжествуя, оглянулась на Зорина. Бедный, бедный контролер! Что с ним стало! Он смотрел на нее с таким ужасом, словно увидел привидение.
— Я заговорилась с этим мальчиком, — великодушно объяснила Ольга. Коля Зорин облизнул пересохшие губы, глотнул, словно рыба на песке, воздух и не произнес ни звука.
— Ну, живо в зал! — слегка подталкивая Ольгу в плечо, сказал Андрей Андреевич. И, едва Ольга успела занять свое место между матерью и Андреем Андреевичем, едва успела облегченно вздохнуть, расправить на коленях платье, кинуть по сторонам быстрый взгляд, смутиться и обрадоваться тому, что зал переполнен, на сцену вышел Володя Новиков.
До сих пор Ольга встречала Володю только у себя дома. Он приходил усердным, смирным учеником. Его можно было сколько угодно бранить — он только смущенно поглаживал темные волосы и, соглашаясь, кивал.
Сейчас он был бледен и строг.
«Он совсем другой. Это не тот Володя, какого я знаю! И как жаль, что нет Гали!» — думала Ольга, вся подавшись вперед и с участием следя за Володей.
Он встал за кафедру, раскрыл тетрадку и начал читать.
— «Когда Петр Ильич был мальчиком, никто не догадывался о его музыкальном таланте», — так тихо прочитал Володя, что почти никто не услышал.
— Громче! — крикнули из зала.
Володя смутился, на секунду поднял глаза от тетради и прямо перед собой, в первом ряду, увидел Ольгу. Она улыбнулась, кивнула.
«Хорошо, что Ольга здесь», — подумал Володя.
— «Когда Чайковский был мальчиком, мать пела ему песни», — продолжал он читать. Какие это были песни, Володя не знал. Может быть, те же, что пела бабушка. «Среди долины ровныя…» — пела бабушка, подперев щеку ладонью, тихо покачиваясь из стороны в сторону.
— «…И вот у Чайковского открылся удивительный, необыкновенный талант. Он стал композитором. В творчестве Чайковского жила народная песня. Но сильнее всего в его творчестве была любовь к родине. „Голубушка Россия!“ — говорил Чайковский о родине».
Володя услышал — смутный гул в зале сменился тишиной. Что-то незримое, кажется Володе, идет к нему из зала вместе с тишиной. Володе нравится читать ребятам доклад о труде музыканта.
— «Чайковский был настойчив, упорен и не падал духом от неудач. Такой великий композитор, а у него тоже бывали неудачи. Он от отчаяния плакал, но не сдавался.
Гений Чайковского рос. Мир в изумлении слушал фантазии, симфонии, оперы — русскую музыку поразительной силы!..»
Когда Володя кончил доклад, Андрей Андреевич первый захлопал в ладоши. Ребята хлопали, кричали.
— Здорово! Кланяйся, Новиков! Браво! — различил Володя пронзительный голос Толи Русанова.
Как убраться со сцены? Пересечь по диагонали от кафедры до задней кулисы?
Но занавес задвинулся.
— Молодчина! — покровительственно и чуть удивленно похвалил Володю откуда-то взявшийся Юрий. — Иди занимай место в первом ряду.
Юрий тут же принялся хлопотать. Прежде всего он выставил со сцены Васюту и Шурика, которые расположились было за занавесом, кликнул Колю Зорина, заставив этого силача вытащить кафедру, и распорядился, чтобы ребята пододвинули рояль ближе к рампе. Затем он спрыгнул со сцены прямо в зал и решительно направился к Марфиным. Володя видел, как он раскланивался со всеми по очереди: с Анастасией Вадимовной, учительницей музыки и Ольгой. Поразительно, до чего он смел, Юрий! Володя сидел на одном стуле с Женей Горюновым (свободных мест не было) и наблюдал за Юрием, который разговаривал с Ольгой, как будто всю жизнь был с ней знаком.
Началось второе отделение вечера.
— Ольга Марфина исполнит Чайковского! — объявил Юрий.
Ребята шумели. Ольга села за рояль и, не дожидаясь тишины, стала играть. Нет, концерт пропал для Володи. Он не успел передохнуть — его снова трепала лихорадка. Он озирался на каждый шорох и скрип. Нравится ли ребятам музыка? Володя весь холодел: ребятам не нравится.
Ольга кончила и знакомым Володе жестом опустила на колени руки. Ни одного хлопка.
— «Песня жаворонка»! — объявил Юрий и прочитал по бумажке:
Поле зыблется цветами…
В небе льются света волны…
Вешних жаворонков пенья
Голубые бездны полны…
И вдруг Володя догадался, что ребятам музыка нравится, — зал согласно умолк, едва Ольга тронула клавиши. Мелодия, полная чудесной и трогательной нежности, странной властью укротила толпу шумливых мальчишек.
Володя опомнился, когда Женька вскочил со стула и затопал ногами, что есть мочи крича:
— Бис! Марфина, бис!
Ольга не встала и, опустив голову, не улыбаясь, пережидала шум.
— «На тройке»! — объявил Юрий.
Он тоже притих. В его беспечных глазах застыло смущенное удивление.
И опять в зал полился свежий ливень светлых, радостных звуков.
Ребята не отпускали Ольгу со сцены. Она три раза сыграла «На тройке», а они всё хлопали, хлопали…
Ольга, раскрасневшись, сидела возле рояля, стесняясь кланяться и не решаясь уйти.
— Не могу больше. Устала! — сказала она Юрию, почти умоляюще глядя на него.
— Ребята, она больше не может! — стараясь перекричать школьников, объявил Юрий.
— Бис! — заревел в ответ зал.
И Юрий тоже неистово захлопал в ладоши.
Но занавес снова задвинулся.
Женя Горюнов смотрел на закрытый занавес, словно чего-то еще дожидаясь.
— И я не отказался бы стать музыкантом, — сказал он, тихо вздохнув.
— Так давай! Женька, давай! — твердил Володя. — У меня так же в точности было. Пришел на концерт. Слушаю… Ну, и решил. Женька, хочешь? Советую!
Ребята расходились. Зал опустел, только в первом ряду, вокруг Анастасии Вадимовны, столпился народ: Андрей Андреевич, Наталья Дмитриевна, Ирина Федоровна, директор… Они все оживленно что-то ей говорили — должно быть, делились впечатлениями и хвалили Ольгу.
— Володя! — закричал Шурик. — Вон Володя, смотрите.
— Иди сюда, Новиков, — позвал директор.
Он снял очки, протер платком, надел и поверх них поглядел на Володю.
— Что вы скажете о нашем докладчике, Наталья Дмитриевна? — спросил директор учительницу музыки и потрогал усы. Это значило: директор доволен.
Наталья Дмитриевна, в длинном черном платье с брошкой у шеи, с изогнутым гребнем в седых волосах, показалась Володе еще выше и недоступнее, чем в первую встречу.
— Вы сделали не очень профессиональный, но хороший, человечный доклад! — сказала она и улыбнулась, и Володя понял, что она простая и добрая.
— Теперь идемте все к нам, — весело пригласила Анастасия Вадимовна. — Михаил Осипович ждет. Идемте. Пожалуйста!
Рядом с Ольгой очутился Юрий:
— Дайте номерок, я получу вам пальто… Из оперетт вы тоже играете?
— Из оперетт я не играю, — ответила Ольга, удивленно приподняв правую бровь. — Я люблю играть в лото. Хотите, пойдемте к нам?
Кажется, Юрию было безразлично, оперетта или лото, — лишь бы Ольга его позвала. Впрочем, Володе тоже очень хотелось пойти к Марфиным.
Вдруг он увидел отца. Отец стоял в конце зала, делая вид, что читает стенную газету. Должно быть, он чувствовал себя здесь неловко и связанно и, не оглянувшись, вышел из зала. Только теперь, увидев его, Володя вспомнил об отце. Он ни разу за весь вечер о нем не подумал. Ни разу! У него пропала охота идти к Марфиным. Володя незаметно отделился от веселой компании и кинулся догонять отца:
— Папа! Ты…
Он не знал, что сказать. Понял отец, что Володя забыл о нем на весь вечер? Нет, должно быть, не понял. Он был растроган, оживлен, разговорчив.
— Очень я доволен вашим концертом, Владимир! Услышишь музыку — сердце словно весенним дождем обрызнет. Чисто, светло! О дурном да о вздорном и думать неохота! Не прожить человеку без песни, верно говорят… Давай-ка сходим, Владимир, на Волгу!
На набережной было пусто и глухо. Смутные очертания лип, широко распростерших корявые сучья, казались черными призраками. Стужей и сыростью дышала река.
Павел Афанасьевич встал у чугунной решетки, за которой высокая набережная круто спускалась к реке.
— Зря пришли, — сказал он поежившись. — Ан нет! Слушай, Владимир!
Внизу, под откосом, скрытое плотной завесой тумана, что-то совершалось — какое-то движение возникло там, полное неясных звуков. Что-то треснуло, гулко ухнув и прокатившись эхом вдоль туманной реки. И заворочалось, зашуршало, ломалось, плескало…
На Волге начался ледоход.