«Не говорите пошлости, юноша, — ответил Чайковский. — Нужно работать».
— Когда же ты начнешь сочинять? — смеялся Юрий.
— Слушай, Юрий, а ты изобрел уже что-нибудь в технике? — спросил вместо ответа Володя.
Ребята засмеялись. Победа снова была за Володей.
И вдруг неприятность.
На уроках географии всегда стоял шум. Гликерия Павловна сидела за учительским столиком и беседовала с одним учеником, а весь класс в это время занимался своими делами.
— Тише! Не баловать! — вскрикивала иногда Гликерия Павловна, стуча карандашом по столу. — Отвечай с выражением, — просила она, расцветая, если мальчик говорил громко, четко, слово в слово по учебнику.
«Знайте учебник», — большего учительница географии не решалась требовать от учеников.
Порой случалось — какая-то смутная неудовлетворенность начинала мучить ее, недовольство собой, даже тоска. Каждую осень Гликерия Павловна входила в школу с благим намерением начать работать по-новому. Как по-новому? За учебу, что ли, приняться? Кругом все учились, а Гликерии Павловне все некогда да некогда. Главный смысл ее жизни составлял дом. Вернее, не дом, а восемнадцатиметровая комнатка, где Гликерия Павловна жила со своим мужем, бухгалтером, старше ее на двадцать лет. Бухгалтер работал в Доме учителя, а Гликерия Павловна хозяйничала в нарядной комнатке с широким окном и балконом на Волгу и всю душу свою тратила на устройство гнезда. Детей вот только у них с Иваном Арсеньевичем не было… Оттого, может быть, Гликерия Павловна и была привязана к своим семиклассникам. Никакие их шалости не выводили ее из себя.
«Не баловать!» — постучит только карандашом по столу, когда море грозит выйти из берегов, и ребята на время стихают.
В общем, они жили мирно.
— Новиков, выздоровел? — спросила на этом уроке Гликерия Павловна, поставив в журнале точку против его фамилии. — А? Пришел? Не рано ли ты после гриппа явился?
— Он не болел, Гликерия Павловна!
— Вы его перепутали с кем-нибудь.
— Кто заболел, Гликерия Павловна?
— Ну, тихо, тихо! Что вы спорите — не болел? Я сама его отпустила с урока больного. Новиков, как голова?
— Ничего. Прошло, — ответил Володя, спешно пробегая глазами страницу в учебнике.
— Тогда иди отвечай урок, умник.
Но прозвенел звонок.
— Спасся, Володька! Повезло сегодня тебе! — сказал Женя Горюнов, когда учительница вышла из класса. — Собирайся, счастливчик, домой.
— Стойте! — крикнул Юрий и вышел на середину класса. — Стойте! Не расходитесь! Экстренное собрание комсомольской группы.
— Какое еще собрание выдумал!
— По какому вопросу?
— Почему экстренное?
— Узнаете, — лаконично ответил комсорг и побежал пригласить Чумачова или кого-нибудь из членов комитета.
Горячка деятельности охватила его, как всегда, внезапно.
«Вот он каким комсомольцем оказался, наш Новиков! Прогуливает, больным притворяется, уроки не учит! Хорош комсомолец, хорош! А еще авторитета у ребят добивается! Полкласса загипнотизировал музыкой. А сам?.. Нет, это так оставить нельзя».
Юрий прилетел в комитет. Чумачова не было. Члены комитета разошлись. Секунду Юрий постоял в раздумье. Но не стоит колебаться. «Раз так, проведу один собрание, — решил он. — Довольно нас на всю школу ругать. Пожалуйте к ответу, виновники! А что никого из комитета не будет, даже лучше. Я и сам справлюсь».
Но, вернувшись в класс, Юрий застал Андрея Андреевича.
Это было неожиданностью. Кто позвал Андрея Андреевича? Зачем? В конце концов, имеют они право собрать комсомольскую группу одни, без учителя?
Если правду сказать, при виде Андрея Андреевича воинственное настроение Юрия немного понизилось.
«Не отменить ли собрание?» — мелькнуло у него в голове.
Но ребята ждали. Андрей Андреевич, стоя у окна, спокойно наблюдал за Юрием. И Юрий решительно вышел к учительскому столику. В его позе, откинутой голове, прямом взгляде никто не заметил бы и тени смущения.
«Умеет держаться. И мог бы вести за собой, если б только…» — подумал Андрей Андреевич. Он взглянул на Володю.
За последние дни Андрей Андреевич все чаще всматривался в этого мальчика с неопределенными и расплывчатыми чертами лица — немного толстый нос, детские губы, темные, с коричневым отливом волосы, темные, то хмурые, то блестящие весельем глаза. Иногда он казался некрасивым, но вдруг что-то озаряло лицо, и Андрей Андреевич думал: «Вот таков и есть настоящий Володя Новиков».
— Первый вопрос — о поведении Новикова, — громко начал Юрий.
Володя с удивлением поглядел на Брагина.
А Брагин, как говорится, закусил удила.
— Я ставлю на обсуждение поступок комсомольца Новикова, — повторил он, сам подбадривая себя громким голосом.
— Какой поступок?
— Что сделал Новиков?
— Погодите, погодите, ребята! Услышим.
Кирилл Озеров, известный всей школе необыкновенным затылком, на котором разместились две круглые макушки, поднял руку, потрогал макушки и, предостерегая, сказал:
— Смотри, Юрий! Обвинять — так за дело. Зря не дадим.
— Зря? За кого вы меня принимаете? — вспыхнул Юрий.
— Ладно. Выкладывай.
— И выложу. Новиков сделал хороший доклад о Чайковском…
В классе сразу наступило молчание.
Юрий увидел настороженность во взглядах ребят. Пусть! Он докажет им, что такое принципиальное отношение к делу.
— Новиков сделал красивый доклад о музыке, о труде, о патриотизме. Новиков призывал всех трудиться, а сам на другой день после доклада притворился больным, обманул Гликерию Павловну, убежал с уроков, а сегодня не учил географии. Как это называется? Разлад между словом и делом — вот что это такое! Значит, все, что Новиков говорил в докладе, были красивые фразы, и только! Так могли поступать лишние люди из литературы девятнадцатого века, а комсомольцы так не поступают. Если комсомолец проповедует одно, а делает другое… мы не можем ему доверять!
Это было словно гром среди ясного неба. В классе стало так тихо, что в раскрытую фортку свободно вошел шум весны, птичий щебет и с Волги долетел пароходный гудок.
— Что-то тут не так, — пробормотал Женя Горюнов.
— Разве он не отпросился у Гликерии Павловны, ребята?
— Новиков, объясни! Отвечай!
Володя молчал.
Жаловался Гликерии Павловне, что болит голова? Да. Но ведь голова не болела? Ушел на Волгу? Не приготовил к сегодняшнему дню урок географии? Да, да. Юрий прав. Что же в его словах так оскорбило Володю?
— Дай мне сказать, — попросил Горюнов.
Он вылез из-за парты; ноздри его коротенького носа широко раздувались, он был сердит.
— Первым долгом я скажу: если бы Брагин не задразнил Володю музыкантом, Володя не убежал бы с уроков, ребята!
— Вот так причина! Вот так предлог! — закипятился Юрий. — Уж не из-за меня ли он и географии сегодня не выучил? А что вторым долгом? Что? Говори!
— Ничего. Кончил, — мрачно ответил Горюнов, сел за парту и искоса поглядел на Володю.
Теперь к столу вышел Коля Зорин. Постоял, откашлялся и спокойно сказал:
— Доклад не имеет никакого отношения к делу.
— Как — не имеет? — словно ужаленный, воскликнул Юрий.
И вдруг в ответ поднялись крики:
— Не имеет! Доклад ни при чем.
— Новиков не для себя одного готовил доклад!
— Нечего оскорблять понапрасну!
— А другие не удирали с уроков?
— Нечего одного Новикова винить! Все виноваты!
— Все!
Дело приняло неожиданный оборот. Ребята стали на сторону Новикова. Почему? Как могло это случиться? Разве Юрий не доказал им, как дважды два — четыре, что Володя — прогульщик? Они спорят против фактов.
Юрий растерялся:
— Тогда… если так… предлагаю передать вопрос на комитет. Там разберут, кто прав: вы или я.
— Погодите! — вдруг вмешался Андрей Андреевич. Он поднял руку и медленно провел ладонями от висков к затылку. — Погодите, ребята.
Все сразу замолчали, а Юрий с облегчением подумал: «Ну и пусть решают, как хотят. В конце концов, какое мне дело?»
Он уже и сам был не рад, что затеял эту историю.
— Кто скажет, что Володя поступил хорошо? — спросил Андрей Андреевич. — Кто скажет, что Новиков невиновен в том, что убежал с уроков? Нехорошо. Не по-комсомольски. Володя, ты признаешь свою вину?
— Да, — ответил Володя.
— Вот-вот! Сам признает. А я о чем говорил?.. — обрадованно подхватил Юрий.
— Ты погоди, Юрий, — сдержанно прервал его Андрей Андреевич.
— Ребята, почему же вы, комсомольцы, защищаете товарища, если он виноват?
Молчание.
«Попались? Так вам и надо! — ликовал в душе Юрий, которого чуть было не сбил с толку общий отпор. — Что ни говори, Андрей Андреевич — замечательный классный руководитель! Раз, два — все рассудил».
— И ты, Юрий, не понимаешь, почему ребята взяли под защиту Володю? — неожиданно спросил Андрей Андреевич.
— Нет. Откуда я знаю? — смутился Юрий. — Они всегда горой за виновного…
— Едва ли, — возразил Андрей Андреевич. — А хочешь, Юрий, я тебе объясню? Дело в том, что ты всех обидел, связав вину Володи с его докладом о музыке. Не только Володю — всех. Понятно тебе? Критиковать надо за то, в чем человек виноват. А ты и хорошее и плохое свалил в одну кучу.
— Правильно! Правильно! Верно! — закричали ребята.
Солнце, запутавшееся в ветвях тополя за окном, вдруг побежало по классу золотыми лучами. Кирилл Озеров, жмурясь от света, с упреком сказал:
— Эх ты, Володька! Не ушел бы на Волгу, и разговору бы не было!
— А обманул Гликерию Павловну? Об этом забыли? — упрямо напомнил Юрий.
— И мы не забыли, и Володя все понял, — возразил Андрей Андреевич. — Итак, ребята, вопрос ясен. Мы не будем передавать его на комитет — разобрались сами.
— Андрей Андреевич! Вы нарушаете демократию! — запальчиво воскликнул Юрий.
— Нет. Я вношу предложение.
— Не передавать! — хором подхватили ребята.
Юрий вытер влажный от волнения лоб. Сегодня почва ускользала у него из-под ног: то он чувствовал себя твердым и правым, то колебался, то опять оживал, и вот вышел кругом виноватым.