«А все из-за Володьки. Но погоди радоваться, Новиков! Все равно — я был всегда впереди тебя, впереди и останусь».
— Переходим ко второму вопросу, — объявил Юрий. При создавшемся положении вещей только второй вопрос мог спасти его авторитет. — Скоро экзамены. О подготовке к экзаменам…
СКУЧНО ЖИТЬ ЕЛИЗАВЕТЕ ГАВРИЛОВНЕ
Елизавета Гавриловна кормила отца обедом. Он сидел за кухонным столом и, не торопясь, ел гречневую кашу, а она, сложив на груди руки, молча стояла у плиты.
Старик одряхлел. Его седые волосы за последний год совсем поредели, борода торчит жидким клинышком.
И одежонка у отца обветшала, на пиджаке порван карман.
Отец кончил есть, вытер ладонью рот и усы и свернул цигарку:
— Ну спасибо. Покурю да пойду. Унести ноги, пока твой не вернулся с завода.
— Снова за старое? — гневно спросила Елизавета Гавриловна. — Зря вы, папаша, к Василию Петровичу придираетесь! — быстро, с досадой заговорила она. — Чем он обидел вас? Вы от него за всю жизнь слова дурного не слышали.
— Дурного не слышал, да и хорошего не запомнил.
Это верно. Василий Петрович ни разу прямо не сказал, что близкие отношения с тестем, старым, иной раз пьяненьким ночным сторожем из-за Волги, ему не по сердцу. Но он так тягостно умолкал, когда старику случалось к ним заглянуть, что отбил у Елизаветы Гавриловны охоту часто звать отца в гости. Старик тоже хорош! Любишь дочь — с немилым зятем мирись. Он — нет. Наглядится, пока в гостях посидит, и, как репей, прицепится к дочери с колючими, едкими насмешками.
— Твой Василий Петрович оттого на людей косится, словно на пятницу середа, что в голове у него реденько засеяно. Лицом-то он сокол, да умом тетерев.
— Зря вы, папаша, зря… — противится Елизавета Гавриловна.
Старик тряхнет жиденькой седой бороденкой и еще злее отрежет:
— Смирна ты, Лизавета! Смирен пень, да что в нем?
Встречи с отцом не раз стоили Елизавете Гавриловне тайных слез.
— Дайте починю карман, — хмуро сказала она.
Старик снял пиджак и, пока дочь частыми стежками зашивала прореху, свернул новую цигарку из газеты, туго набил махоркой и опять закурил.
Елизавета Гавриловна перекусила зубами нитку, встряхнула пиджак:
— Нате.
Он оделся и, кряхтя, стал натягивать сверх пиджака полушубок, который почти круглый год не снимал с плеч.
— Вас зовут, переезжайте к нам жить, — не глядя в глаза отцу, сказала Елизавета Гавриловна.
— Хе-хе-хе! — засмеялся старик. — Кто зовет? От зятька Василия Петровича приглашения не было. А твое слово, Лизавета, не в счет. Ты здесь не самостоятельная. В подчинении ты. — Он сердито застегнул на крючки полушубок, перебрал в руках шапку. — Ну, прощай покуда. Егору поклон.
Старик упрям, так и не привык внука звать Юрием. Заладил свое — Егор да Егор.
— До свиданья, папаша.
Пусть уходит! Трудно Елизавете Гавриловне со своим своевольным, за всю жизнь не нажившим ни добра, ни почета острословом-отцом.
Сегодня он, видно, взялся вконец доконать дочь упреками:
— Я тебе, Лизавета, образование дал. Зачем я тебя семь лет учил? За инженера замуж вышла? Экий почет! У других дочки рабочие да служащие… Будь у меня дочка сама по себе, может, и пришел бы к ней век доживать…
Вот он каков! Насмешливый, дерзкий старик! Придет, растревожит и снова исчезнет до тех пор, пока холод бобыльей, неухоженной хаты за Волгой не погонит погреться на кухне у Брагиных.
Елизавета Гавриловна долго не могла взяться за дело после встречи с отцом.
Образование дал?
«Не ты, папаша, образование мне давал. Школа учила, а ты и не заметил, как выучила. Милый, нескладный отец! Жалею я тебя, а поблагодарить не за что».
После смерти матери все пошло в доме прахом…
Давно ли это было? Давно ли семнадцатилетней девочкой Лиза пришла работать табельщицей на завод?
Была она в ту пору необыкновенно хороша собой — темноглазая, с прямым, выточенным носом, узкими бровями. Такая красавица не засидится в невестах. Года не прошло — Лиза стала женой инженера Брагина.
Как быстро летит жизнь!
Елизавета Гавриловна вздохнула.
Работа валилась у нее из рук. Скучно, скучно!..
Но вскоре на лестнице раздались голоса: Василий Петрович и Юрий вернулись домой вместе.
Елизавета Гавриловна привыкла последнее время видеть Юрия окруженным ватагой ребят. С ума они все посходили с этой машиной!
Сейчас Юрий привел одного Мишу Лаптева, суетливого мальчишку с черными бусинками бегущих к переносице глаз.
Василий Петрович любит за столом порядок — свежую скатерть, аккуратно расставленные приборы.
«Обед организует семью. Недаром раньше с таким уважением собирались к столу», — говорил Василий Петрович.
Юрий и Миша сели рядом, вплотную приставив стулья. Миша с торопливой жадностью глотал суп. Юрий что-то шептал ему на ухо.
— Что у вас произошло? — спросила Елизавета Гавриловна, заметив возбужденность мальчиков.
— Ничего, мама! — недовольно отмахнулся Юрий. — Тебе неинтересно. Свои дела.
У него вечно свои дела. Елизавета Гавриловна никак не поймет, когда случилось, что Юрий отстранил ее от своей мальчишеской жизни. Как это началось? Отчего? Положим, она не разбирается в технике, которой Юрий без памяти увлечен, но разве жизнь состоит из одной техники? Вот он дружит с Мишей Лаптевым. Почему? О чем они секретничают весь обед?
— Юрий! Что же все-таки у вас произошло? — снова спросила Елизавета Гавриловна, сама чувствуя ненатуральность своего тона.
— Опять ты, мама!..
— Давай я скажу, — шепчет Миша. — А? Давай!
— Ну, говори, — как будто нехотя согласился Юрий.
— У них было комсомольское собрание. Юрий раскритиковал одного, а теперь все ребята злятся, — скороговоркой выпалил Миша, видимо испытывая удовольствие оттого, что первым сообщает новость.
Василий Петрович, только что положивший на тарелку сочный кусок жареного мяса, опустил нож и вилку и озабоченно спросил:
— Юрий, с кем ты воюешь? Против кого ты выступал?
— Ты не знаешь, папа! У нас есть один… Новиков. Я его сегодня за прогул прорабатывал, — беспечно ответил Юрий.
— Давай я расскажу. Давай, а? — снова зашептал Миша.
— Говори, пожалуй, если хочешь, — разрешил Юрий.
Миша не был на собрании. В его пересказе роль Юрия получилась вполне благовидной. Юрий выступил благородно, а ребята и Андрей Андреевич стали на сторону Новикова. Юрий остался один. В общем, человек пострадал за правду…
Юрий слушал, опустив глаза, то кусая губы, то деланно улыбаясь. Впрочем, теперь ему казалось, что все именно так и происходило, как рассказывал Миша.
У Василия Петровича после рассказа Миши неожиданно испортилось настроение. И любимое жаркое с томатной подливкой сегодня ему не понравилось, а главное, отчего-то стал неприятен вертлявый, неизвестно чему радующийся мальчишка, гость Юрия.
— Дела! — проворчал Василий Петрович, без аппетита пережевывая мясо.
Юрий отодвинул тарелку и встал из-за стола:
— Спасибо. Миша, пойдем. Мама, мы весь вечер будем заниматься. Ты не мешай нам…
Он так и не поглядел в глаза матери, и у Елизаветы Гавриловны тревожно заныло сердце.
Вдруг ей подумалось, что Юрий неспроста привел Мишу. Ну конечно. Отчего бы ему самому не рассказать об этой истории в классе? Прячется он за своего Мишу…
В комнате Юрия щелкнул ключ, родители остались одни. Василий Петрович вытер губы бумажной салфеткой, смял и раздраженно бросил на стол:
— У них опасный возраст. Если не следить за каждым их шагом, не таких еще глупостей натворят!
— Какую глупость сделал Юрий? — спросила Елизавета Гавриловна.
Она собрала посуду, чтобы нести в кухню, и, ожидая ответа, остановилась среди комнаты с грудой тарелок в руках.
— Восстановил всех против себя! — сердясь на ее недогадливость, пожал плечами Василий Петрович. — Зачем соваться не в свое дело? У них есть классный руководитель, пусть и воспитывает этого… как его… Новикова.
Елизавета Гавриловна поставила тарелки на край стола.
— Вот как ты смотришь! — сказала она и села, положив на колени руки.
— Ну, а ты как смотришь? — еще более сердито спросил Василий Петрович.
— Если в классе беспорядки, неужели молчать? — несмело произнесла Елизавета Гавриловна.
Она привыкла слушаться мужа, но иногда что-то восставало в ней против его трезвой, практической мудрости. Ее трогали и привлекали эти «глупости», которые он осуждал. Вот и сегодня: она уважала бы Юрия, если бы все было действительно так, как рассказал Миша…
— А я не понимаю, зачем молчать, если ты с чем-нибудь не согласен, — повторила Елизавета Гавриловна.
— Ну, вот что я тебе доложу. Когда дело касается собственного сына, фантазии не к месту. Пофантазируем как-нибудь после! — резко возразил Василий Петрович. — И не изображай ты из меня злодея, пожалуйста, сделай милость! — обиженно говорил он, вставая и прохаживаясь по комнате с недовольным лицом.
Елизавета Гавриловна уже знала: теперь он будет долго ворчать и доказывать ей свою точку зрения, которая всегда сводилась к тому, что не надо вмешиваться в чужие дела. Кто-то нахулиганил в классе. Кто-то бездельничает. Но ведь не ты? Отвечай за себя — и довольно. И хватит.
Елизавета Гавриловна взяла со стола груду тарелок и молча ушла.
Оставшись один, Василий Петрович походил некоторое время по комнате, хмурясь и пожимая плечами, потом собрал забытые женою ложки и вилки и тоже понес в кухню.
— Ты пойми, Лиза, — старался он ее убедить, — Юрий должен отлично учиться. А в школьных беспорядках и без него разберутся, и, поверь мне, куда лучше, чем он. Пусть-ка свои обязанности хорошо выполняет. Вот как мы должны его направлять. Ты не согласна? А, Лиза? Ты согласна со мной?
«Смирен пень, да что в нем?» — вспомнились Елизавете Гавриловне слова отца. Весь-то день ей грустно сегодня!
Василий Петрович продолжал рассуждать. Елизавета Гавриловна налила в тазик горячей воды и принялась мыть посуду.