ВО ВСЕМ ЛИ ТЫ ПРАВ, ВОЛОДЯ?
Володя возвращался из школы один. Никто не успел оглянуться, как он исчез из класса. Первые несколько минут Володя бежал стремглав, боясь, чтобы кто-нибудь не вздумал его догонять. Он не желал ни с кем разговаривать. Ни с кем. Даже с Женькой, и с Колей, и с Кириллом Озеровым, которые так здорово его защищали. Значит, у Володи скверный характер, если, после того как доказано и черным по белому записано в протокол: «Разлада между словом и делом в поведении комсомольца Новикова нет, а есть нарушение дисциплины, которое ему поставить на вид», все равно его душит обида. Уж как ребята заступались, а Володе все больше и больше жалко себя! Он и из класса убежал потому, что боялся зареветь, как девчонка, если кто-нибудь примется его утешать.
Единственное, что могло Володю сейчас успокоить, — хорошая драка с Юрием. Попадись он под горячую руку Володе!
Невдалеке от дома его догнал-таки Женька.
— Володя, сходим на Волгу! — кричал на всю улицу Женька. — Говорят, лед сошел. Поглядим.
— Не пойду! — буркнул Володя.
Женька утих.
— Володя, хочешь, дам книгу о флотоводце Головнине? Не оторвешься, до того интересно! — предложил он участливо.
— Не надо мне твоего Головнина!
— Тогда… А ты каждый день к Марфиным на музыку ходишь? — спросил Женька, не зная, как рассеять Володю.
— Не каждый.
— Володя, хочешь, поговорим?
— Нет. Некогда. До свиданья.
Так и не утешив Володю, Женя один побрел к Волге взглянуть, не побежала ли в первый рейс на тот берег «Пчелка». Володя пошел домой.
Все оставалось по-прежнему. Завтра, как всегда, урок музыки. Ольга занимается теперь новым методом. Ей, должно быть, самой надоели гаммы и скучнейшие упражнения Бейера.
— Так и Моцарта не мудрено погубить! — сказала Ольга и ввела в репертуар «Маленькие пьесы» Гнесиной. Это была уже настоящая музыка.
Ольга больше не объясняет каждый звук и мелодию. Теперь она требует: воспринимай непосредственно.
И Володя рад. Неясные, счастливые мысли бродят в его голове, когда, стоя у стеклянной двери, он после урока слушает Ольгу. Там, в саду, снег растаял. Сбоку, у двери, широко раскинулся куст шиповника. Черные, вязкие от грязи дорожки. Черный сад, готовый скоро зацвести. Все оставалось по-прежнему. И все стало другим.
Нет, оказывается, Володя нелегко забывает обиды!
Он лег на диван, отвернулся к стене. Глаза бы на белый свет не глядели!
Бабушка читала, сидя возле окна.
— Обломов Илья Ильич так-то полеживал. Бока ноют, а он знай лежит! — сказала она наконец, посмотрев поверх круглых очков на Володю.
Бабушка только после революции выучилась читать и теперь, выйдя на пенсию, с охотой, много читала. Она и посмеется над книгой и поплачет, а то вступит в спор.
— Скажи ты мне, мил человек, за что Илья Ильич девушке полюбился? За голубиную душу? А какая в его голубиной душе красота? Темный был человек и жизнь прожил зря. Ни пользы, ни радости. Пустота одна. Много зряшных людей по свету ходило.
В характере бабушки была неунывающая, легкая бодрость. Она никогда не ворчала, не жаловалась и постоянно чем-то была занята. Устанет — вздремнет, опершись щекой на ладонь, а через минуту уже встрепенулась:
— Грех какой! Проспала!
Но сегодня бабушкина веселость сердила Володю. Он не стал слушать ее разговоры и молча лежал на диване, уткнувшись в валик лицом. Как ни защищали Володю ребята, а он все помнил обидные слова Юрия.
«„Красивый доклад о музыке, а сам…“ Что это значит? Что? Это значит — врал? Ладно, ругай за то, в чем виноват, а насмехаться зачем? Теперь чтоб я когда-нибудь сделал доклад! Чтоб я словечко сказал! Буду молчать. Попросят: выручи, Новиков, общественное поручение — сделай доклад. Ни за что! Оскорбили? Теперь ни за что!»
— Разгрустился? — спросила бабушка. — Погрусти. А то лучше делом займись, мил человек! Дело из души всю пыль выгонит вон. Все равно как угар сквозняком.
Пришел с завода отец, и Володя поднялся. Как ни был он разочарован в жизни, однако не решался лежать при отце.
«Что за барство такое?» — пожалуй, еще крикнет отец.
Володя нехотя сел за уроки.
Отец пообедал, повозился с радио, развернул газету.
Володя ждал, когда отец заинтересуется, спросит, с какого горя он повалился на диван, придя из школы. Уж, наверное, бабушка рассказала. Отец не интересовался.
«Никому я не нужен», — подумал Володя.
— Папа! — наконец начал он сам. — У нас есть один… Брагин.
Павел Афанасьевич опустил газету на колени и внимательно посмотрел на Володю:
— Уж не нашего ли Василия Петровича сын! Ну? Говори.
— Папа, знаешь… наш Брагин, который со мной учится в классе… он сегодня…
— А ты рассказывай толком. Не мнись. Излагай по порядку.
В тоне отца Володя угадал особый интерес и участие, и, как всегда это бывает, стало еще больше жалко себя. Что-то давило на грудь, Володя не мог начать говорить.
— Брючишки поистрепались у тебя. К маю надо бы новые справить, — озабоченно заметил отец.
Володя поглядел на свои действительно старенькие брюки и собрался после этого с силами:
— Папа, я к докладу готовился… Всем ребятам понравилось, и Юрий хвалил. А потом стал насмешничать. На комсомольской группе говорит… Комсомолец Новиков, говорит… Одним словом, опозорил меня, будто в докладе красивые фразы, а на деле…
Павел Афанасьевич закурил папиросу и, нахмурившись, внимательно глядя на догорающую в пальцах спичку, спросил:
— Вот чего не пойму я, Владимир: как этот вопрос на собрании встал? Комсомольское собрание о чем у вас было?
Володе казалось — он рассказал отцу главное. Главным было то, что Юрий его обидел. Остальное не имело значения… Пропустил уроки? Нагонит! К следующему разу все выучит.
Володя невольно смешался:
— Я… папа… Знаешь, как было?
В конце концов, в том, что он ушел тогда с географии, виноват тоже Юрий. Если бы он не дразнил Володю композитором, разве Володя ушел бы с урока? Ему и в мысли не приходило бежать на ледоход.
Володя спутался и замолчал. Впрочем, скорее всего он умолк потому, что увидел, как изменилось лицо отца, на котором резко обозначились морщины и скулы, словно оно, похудев, обострилось. Отец тыкал в пепельницу папиросу — Володя знал эти предвестники гнева.
— Павел Афанасьевич, а ты не шуми, — сказала бабушка, тоже испугавшись знакомых примет.
— Шуму не будет, мамаша, — ответил отец. — Будет разговор принципиальный. Показывай табель, Владимир.
Этого Володя не ждал. Табель затерялся где-то в сумке между книгами, Володя долго не мог его разыскать — рылся в книгах, в тетрадях, а отец молча прохаживался по комнате, и Володя чувствовал — надвигается новая гроза.
— Вот он, табель! При чем он тут? Доклад докладом, табель табелем.
— Дай погляжу.
Отец перелистал странички. Не очень отрадная ему открылась картина, Если верить отметкам, по части школьных занятий сын хромал на обе ноги. Так оно и было. Музыкальное увлечение стоило Володе потерь на фронте учебы.
— Та-ак. Ну, объясняй. Брагина покуда оставим. О себе говори.
Володя молчал.
Отец подошел к столу и положил ладонь на чертеж:
— Кабы я из-за своих изобретений запустил основную работу и сорвал план по цеху, знаешь, как со мной поговорили бы на партийном собрании? «В гении, товарищ, рано зачислил себя!» — вот как, к примеру, отписали бы мне на партийном собрании. У нас льгот никому не положено. Принял наряд — выполняй.
Отец закинул за спину руки и прошелся по комнате.
— Твой Брагин, я вижу, умен, — сказал он, останавливаясь и с почти веселым любопытством поглядев на Володю. — А в дураках мы с тобой оказались. Твой Брагин умен! Небось в классе среди первых идет?
— Да-а.
— Небось и общественную работу выполняет?
— Комсорг.
— То-то. А у тебя какой козырь в запасе? Чайковский? Неплохо. Да приплюсовать Чайковского не к чему.
Отец взял со стола табель, потряс им и снова бросил на стол:
— Самолюбия нет в человеке — толку не жди.
— У меня нет самолюбия? — вспыхнул Володя.
— У тебя. Где оно, твое самолюбие? В нашей семье о человеке привыкли судить по работе. Вон бабушкин портрет по сию пору на городской Доске почета… Погляжу, как вы, мамаша, в воскресенье на фабрику подниметесь весело. Товарищ знатная ткачиха, на всю область прославленная, внучонок у вас, слыхать, назад раком пятится? Не сидеть вам, мамаша, больше в президиуме! И позовут — не пойдете. А почему? Стыдно! Сын за отца не в ответе, а от сыночка иной раз на родителей тень.
— Павел Афанасьевич, спотыкается и конь, да поправляется. С кем греха да беды не бывает? — заметила бабушка.
— Середнячок! Ни рыба ни мясо! — пренебрежительно бросил отец. — Да и прогульщик к тому же.
Володя привык к вспышкам отцовского гнева, когда от стука кулаком по столу дребезжит в буфете посуда, и то, что сегодня отец говорил, почти не сердясь, а только крайне удивляясь чему-то, больше всего его поразило.
— Окончен наш разговор, — промолвил отец. — Запомни: покуда тянешься середняком, от меня да от бабушки по заслугам и уважение прими. К нам честь тоже не по наследству пришла: что заслужили, с тем и живем. А музыку пока придется оставить.
— Что оставить? Музыку? Ни за что! Все другое оставлю, а это — ни за что!
Отец нахмурился:
— Э, парень! Я гляжу, не то направление ты взял. Пока в школе плетешься середнячком, о музыке позабыть! Понял?
— Нет! — не помня себя, крикнул Володя. — Не запретите! Буду! Что захочу, то и буду делать! Вырос. Не маленький!
— Владимир! — всплеснула руками бабушка, проворно став между ним и отцом. — Володюшка! На кого кричишь? Вырос с каланчу, а ума не нажил.
— Нажил! Хватит с меня!
Вот они к чему подбираются! Нет, не бывать этому! Знайте, он от своего не отступит.
— И не дожидайтесь, что музыку брошу! — кричал Володя бабушке: с бабушкой, как-никак, легче воевать, чем с отцом.